Хозяин, хозяйка, три их дочки в исподнем, видимо, наверстывая не сделанную из-за битвы работу, облитые водой и квасцами, волохались со шкурой. Намокшие кремового цвета рубы туго обтягивали сластные формы баб и девок. «Маманя стара и слишком добра, а эти — хороши!» — отметил мужик. Айкали, ойкали девки — старались… Светло-коричневые груди с сосцами, ягодицы и бедра так и перекатывались под мокрыми рубахами. Молодухи сгибались, садились, дотягивались…
Не смея зреть такой блазн, Щек бесшумно похромал на улицу, вспоминая, где выход. Не отходя далеко от двери, справил надобность и вернулся в постелю.
«Хороши те, грудастые! И малышка лепа: власья — как у мокрой выдры прилизаны и блестят, летним дождиком переливаются; от грудок — одни пупыри…»
Мужик отвернулся, будто спит, но увиденное стояло перед глазами. Переключил скорей мысли на подсчет возраста братьев. «Два года назад, за год до смерти Ходуня, Свете было двадцать четыре. Малку двенадцать… Молодец Некоша, что веревочки узлил… Значит, сейчас нам со Светей по двадцать шесть, а Малкуне-покойнику, прими его Мать-Земля-сырая, четырнадцать. Ярику двенадцать. Птарю десять. А Стрешка, вроде, ровня Ярику…» Снова вспомнились тугие бедра под мокрыми одежами и, забыв про тянущую ногу, Щек незаметно заснул.
…Снилось гулянье в ночь Купалы. Девицы заглядывали ему в лицо, говорили, говорили, щебетали… Парней не было — одни девки да бабы. Смысл напеваемых ими речений не ухватывался. Среди звуков особенно сильно настораживала невесть как проникавшая через гомон тишь… Вроде, за деревьями стоял мужик спиной к ним. Почему-то Щеку казалось, что тот слушает его веселые разговоры с девками А бабы этого призрака в мужском образе не замечали и лезли, лезли, приставали, ждали ответа мужского. Красивые все, как одна, и жались только к Щеку!.. А он пошел мимо дымных костров в тишь к мужику.
Дошел. Тот обернулся. Малк. Статный, с мужественным лицом. И он проговорил: «Остен — хороший, а ты меня перехитрил…»
Щек проснулся. За столом сидел Пламен и что-то мастерил. Пахло гарью — видно, от сального фитиля… Пламен походил на Некошу: тоже ночью не спит дедок… Щек чувстввовал себя болезненно. Изнутри не отпускал нервный мандраж. «Верно, все от сна дурного…» Раздавшаяся нога после эдакого сна страшила. Настроение — муторное. Хоть плачь…
— Как нога? — заметил его пробуждение Пламен.
— Отекла. Днем посмотрю. Батя, где воды испить — сухо внутри.
— Сейчас подам, лежи.
— Нет, я сам. Все равно мне надо.
— Попей там, а по нужде щас проведу.
Выпил пол-ендовы воды и пошел за стариком.
— Сколько тебе годов, батя? — неожиданно для себя спросил Щек, видать, не успокоившись от вчерашних подсчетов.
— Лет пятьдесят живу. Я не считаю в точности.
Прошли мимо женской спальни. «Как тихо спят бабы», — подметил мужик и оступился на больную ногу. Рука уперлась в стену.
— Надысь, дочек твоих видел, иль кого? — спросил Щек.
— Одна — жена, другие — дочки. Три.
— Мужи-то на рати, аль не мужние? — Щек встал в указанный угол, но нужда прошла — обманулся по нездоровью.
— Одна — мужняя, средняя коя. А две нет. Бери, хошь, младшую — ей уже срок.
Щек молчал. Темнота, лица деда не видно. Вернулись к лампадке, и когда красноватый свет упал на лицо старика, Щек спросил:
— А ей сколь лет?
— Не знаю. Пора уже… — Потом, покумекав и вдумчиво растерев ладонью плечо, сказал: — Четырнадцать, вроде того. Про деда твоего я слышал, а отец-мать есть?
— Нету.
— Оставайся тогда здесь, — предложил Пламен, будто вопрос — и не вопрос вовсе.
— А зять где? — Мужика потянула эта тема. Да и хозяин охочий до разговоров… Щек подумал еще: «Все тут, в Киеве, будущих зятьков жалуют, или это я ему так понравился, что с налету решил сосватать мне свою дщерь?»
— Мужик ушел со Святославом, а она бездетная, и не получается у ней ничего.
— У меня там семья брата, могу туда забрать.
— Как знаешь… Уйдут окаянные и езжайте…
Пламен на копылах плел лапоточки для ходьбы по дому и совсем не глядел на гостя. Щек похромал ложиться.
— А нога заживет твоя…
Но ногу стало дергать. Щек лег и попробовал считать точно размеренные по времени рывки боли. От этого они утихали, будто зная предел известного Щеку счета.
Однако до рассвета уснуть не удалось. Боль с чего-то переместилась в живот. Мужик опять поднялся и сел за стол. Тревожные думы завладели им. Беспокоился, как отвечать перед Гульной будет. Неизбежен ее немой укор в его адрес за смерть Малка. Но ему не в чем винить себя… Сон еще дурной какой-то. «А, пес со всем этим! Лучше быть с упреком от родных, чем вошкаться по безлюдью!.. Смерти Малка я не смог бы избежать — тут, видно, так ему на роду написано было. Ехали мы в толпе своих, в самой гуще. В лоб стрелы летели. А когда к воротам повернули, в спины они понеслись. Под смертью я стоял не мене братца…» Дальше он вспомнил Остена, рыжего Хорсушку, все, сжавшее зубы, ополчение их. Подивился, сколько защитников в самом Киеве. «А сколь печенегов в поле намчало?! Тмутаракань несусветная, страшная!..»