К вечеру работа успокоилась. Помытые хозяева последовали в свои покои — спать. Пламен также недолго просидел возле светильницы, утружденный за день. Пожелал доброго сна и ушел отдыхать.
Щек думал о печенегах, о зле, нависшем над Киевщиной. Открылось новое понимание о жизни — вот как еще бывает!..
Сон постепенно увлекал парня, он почти заснул. Вдруг слабый скрип половицы — и тишина. Щек прислушался: шорох идущего к нему человека. Не видно ни зги. «Кому надо-то?..» Вспомнил странное лицо Хижи. «Пламен, может, возвращается, но почему крадется?» — предположил Щек.
Огромное темное пятно подошло вплотную к постели, скинуло сермягу и присело на корточки.
— Кто? — прошипел Щек.
— Молчи, милый… — Под одеяло юрко и осторожно прошмыгнула Папуша.
— Мама человечья! Папуша, ты зачем?
— Молчи, молчи…
От нее пахло какой-то духмяной смолой и чистым телом. Нежно, дабы не побередить рану, она прильнула голым телом к Щеку.
— Тише… Молчи… Я полежу.
— Сдурела? Срам мне! У меня нога и Длеся.
— Ну и что? Дай мне только твою руку и молчи.
Мужик, наоборот, спрятал руку, но мягкое, скользкое, пышущее женское тело не давало ему ничего предпринять. Он прерывисто дышал и не мог, не хотел шевелиться.
Папуша, наслаждаясь своею властью, крепкой грудью уперлась в плечо Щека и сказала:
— Пошли в лимарню! Я принесла шубку.
— Ох, дитка тебя укусил, что ль?
— Пошли! — брыляла Папуша влажными губами по уху, по щеке.
Послушали дом и прошмыгнули в мастерскую. Щек, забыв о нездоровье, шел не отставал задом наперед. Папуша бросила шубу меж бочек и увлекла на нее еле сгибавшегося из-за ноги, обалдевшего от страсти и вожделения Щека.
— Что за шум за стеной? — спросил Щек.
— Тоже лимарня. Здесь по краю одна большая лимарня. И не бойся, все после, все скажу.
Больше ни о чем не дала подумать, никого, кроме себя, не разрешила услышать сладостная женщина. Мужик забыл о ноге, о Пламене, о Длесе. Лежал пластом на спине и утопал душой и телом в горячих объятиях умелой и отчаянной женщины.
Вернувшись за полночь на свою гостевую лежанку, Щек никак не мог вызволить руки из телес склонившейся над ним Папуши. Она прошептала:
— Все спят…. Завтра будь, как ничего не было! — Ущипнула и осторожно уложила, толкая грудью от себя. Мужик тянулся к ней, целовал губы, щеки, крепко сжимал ягодицы и выдыхал с жаром слова:
— Была Папушей, а стала Мамохой.
— Все, я пошла! — проговорила твердо прельстительница и ускользнула туда, откуда пришла.
Щек долго глядел в темноту, потом произнес:
— Вот это да!..
С началом нового дня печенеги зашевелились, показывая воинственный настрой. Готовили что-то, устраивали скачки наперегонки…
Глядевшим со стен на их разъезды было немножко жутковато. Полчища покрывали все видимое пространство. Некоторые из басурман совсем обнаглели, гарцуя на своих животинах близко-близко. Киевляне, даже серчая, не пускали одиночные стрелы: может, отойдут, попугав?.. Тогда печенеги запустили зажженные стрелки поверх зубцов и не думали отъезжать. На стенах ждали, раскачиваясь. Степняки никуда не спешили, оттого что некуда было, да и, наверно, помнили последний бой и побаивались повторять обстрел огнем. Смотрели-любопытствовали, на что решатся защитники.
Осаждающие подходили все ближе. Освоились, останавливались, задирая головы… Если Святослав прискачет на помощь, они из-под стен города запросто успеют сняться, получив сигналы от дозорных. Дозорные — ажно до моря! Загодя дойдет сигнал, так что можно покружить за валом и вдоволь накричаться — для устрашения обитателей Полянского города…
Торговля и мирная жизнь, сношения с соседями на севере и на западе сейчас страдают. А посему русичи имеют ощутимое притеснение: налицо убыток всем делам! Купеческие караваны, не попав в город из-за войны, отсиживаются в глухих лесах. Многие вертаются с товаром восвояси. И русским поэтому со степняками никак невозможно не считаться… Пусть даже придет Святослав, начнет мсту, но, не достав всю степную орду, спеша еще куда-то, умчит по делам, оставив положение неразрешенным, в котором большая польза кочевникам. Пограбили, выпросили что-то, пообещали мир… Старанья и потери степняков не пропадут даром! Они, как и русские, хотят жить своим укладом и, гонимые из Дикого Поля другими дикими народами, желают существовать сообразно смыслу жизни своих предков. Плевать им, что на чужой земле! Ведь они — кочевники: идут-бредут по зеленым пастбищам…