Стреша внимательней стала к домашним. Беседовала с Гульной, представляла, каким был Сыз в молодости. С ребятами вела себя, как взрослая: старалась пересмотреть каждого взглядом. Со Светояром запросто садилась рядом и вела, склоняя головку, разговоры. Он быстро умолкал, смотрел в сторону, а она продолжала тихо говорить. Называла Светей.
— Ладно, егоза, дела стоят… — уходил он.
Парни подходили к матери и на полном серьезе предлагали переделать имена всем. Скоро Ярик обнаружил:
— У меня есть «яр», у Светояра есть «яр», а у Птаря «яра» нет. И у Сыза нет!
Птарь подхватил:
— Зовите меня Ярптар_. Нет — Птар-ял… Нет — Птал-яр… Нет — Птаяр! — смеялся мальчик, по-детски брызгая слюной. Мать весело утирала лицо рукавом.
— Назовем, только подрасти! — И дельно добавляла: — Сыза не замайте! Лучше помогите ему…
Уставший порядком от долгой дороги отряд, две ночи не спавший, жевавший в седле, приближался по мирной земле к своим домам. Лес по берегу перемежали поляны и балки. Моросил прохладный дождь, не дождавшийся окончания пути. Гостинец раскис, и всадники норовили ехать по зеленой обочине, оставляя после себя от опушки до опушки черную, долго булькавшую грязными пузырями полосу. Промокли, вымерзли…
Женщины еле держались в седле, но понимали, что это — начало новой жизни. Оно будет трудным, но надо терпеть. О том им говорили родители перед отъездом. Обе сейчас вспомнили тот разговор.
Длеся развязала скатку и накинула на плечи сермяжный тулуп. «Тот самый…» — удивился Щек. Вспомнил, как Пламен третьевось умными глазами наблюдал за Папушей с мужем. Потом, улучив минуту, подошел к Щеку и сказал нежданное: «Только, парень, не юли. Что было — так и надо, видно, то не вспоминай!.. У тебя сейчас другая задача: не обижай девку, защищай, жизнь ее береги…» — Знал, что ль, батя все? — Ой!.. А Длесе об том не чутко?..
Он глянул на жену. Та ехала переменившаяся. С терпеливым лицом, упершись руками и взглядом в холку гнедой.
— Щек, шубка намокла, я щас упаду под тяжестью, помоги, сними.
Муж подъехал, свалил на круп Длесиной лошади неимоверно потяжелевший тулуп и вторым движением перекинул его перед собой. Струйки воды потекли с него под кожаные портки — размок паря и там. Седло осталось на Гнедке — подарок Пламена. На нового коника седла не нашли. «Погляжу, как сделан тот ленчик, и сроблю себе. Получше и повыше. Была бы лука — щас бы вся вода под нее ушла…»
Через седла вспомнились ладушки с отцом Длеси.
— Ничего не надь, сынок, лишь береги крошечку! Что-нибудь подберем с матерью вам в дорогу. За Хижу не боюсь — сама огнь-пламень, в укорот рыжему будет. Ух, крепка норовом! Поглядывай там за ними. Рядом живете?
— Верст, по-вашему, с дюжину, можа, чуть боле.
— Ух! Ну, буду к вам когда-нибудь — подивлюсь вашему житию… — Все ж был рад Пламен.
Щек глядел на Длесю: от холода подурнела, но видно было, что девка терпеливая.
Хижа на себя домашнюю также не была похожа. По глазам мужик видел, что ее крепкие мозги под личиной долговязой, угловатой женщины спокойны. Посиневшее от холодной сырости лицо умело сохранить красоту. Брови измученно изогнулись, и Хор-сушка беспрерывно спрашивал о том, о сем. Она тихо, лишь для него, слезливо жаловалась, и он, полный заботы, утешал ее. Рыжеголовый впервые в жизни прикипел сердцем. Остен позвал его, Хорсушка подъехал.
— Ну, рыжий, увяз в мочижине? — смеялся новоиспеченный огнищанин.
— Пора увязнуть. Давно хотел ожениться.
— Давно? Что ж молчал — мы бы тебе подыскали… Ха! Токмо ты, плеша, не кисни! Будь, как клинец, востер. Понял? Ха, вертайся скорей! Девки, выше носы, подъезжаем!
Остен щеголевато по дорожной муляке пустил наметом коня, потом взвил его на дыбки и поехал далеко впереди, глядя влево на Перунов лес… Когда со Стефаном он шел к горе, очень боялся встретиться со знакомыми, но надеялся на лучшее. Стефан начал объяснять:
— Народец в земле вашей имущь, но отплатить не торопится. Ведь боронит дружина пределы Руси, а на то нужны средства.
— Немалые, отче. Жаден наш люд, о спокое не думает, ждет подло, оттого все не так! — поддакнул Остен.
— Так вот, ты знаешь, что мне от берега всю вашнюю землю не видать, и бор мой не велик. Меня ругают, корят день ото дня все боле.
— Ольга?
— И она не рада, но стара уж. Мужи есть вокруг нее. Посмотришь сам — поноровистей будут…
От слов Стефана упругая молодецкая походка пожилого Остена забрыляла.
— Решено покончить с тем неукладом, в земле твоей утворившимся.
— Пора. Смотреть тошно, как чухи жируют за хребтом войска. Сам немало кровушки пролил — был помоложе.