Не дожидаясь выздоровления Остена, пробыв в гостях два дня, вернулся домой, объяснив отсутствие болезнью Остена и сборами в поход. Длеся была бледна из-за неведения и плохого ощущения. Но никто и не подумал наведаться в Поречный за вестями: Гульна не отпустила никого. Впрочем, все верили в удачу щекастого востроглазого мужика. Росший без излишков заботы и опеки, приучил он свою голову работать за три.
Через время Остен выздоровел и поднялся. Высох, потемнел глазницами. В голове было нехорошо от бредовых видений. Торопился развеяться. Крикнул сбираться в поход и попросил найти Хорсушку.
— Его нет в тереме уже давно… — ответил Чубок.
— А где же он?
— Перебежали в тот теремок, и давеча был там.
— Все с женой своей ненаглядной…
— Да не только, — встрял Синюшка. — С женой и с Козичем сидят сиднем.
— Поди, рыжий сказал бабе своей о мошне оборотня! — зло вскрикнул Остен. — Я их мякинные сути наскрозь вижу! Эта гадюка киевская теперь от Козича не отстанет! — Остен осклабился. — Чубок, Синюшка, будьте готовы наведаться к ней с дружками! Я Хорсушке сделаю!..
Он спустился с полатей и в нижней светлице крикнул:
— Браты, слухай тут! За Козичем, за бабой киевской зыркать в оба ока! А наперво — за тем, чтоб они никуда не делись! Нутром чую — что-то есть!
Вдруг вошел Хорсушка, видимо, кем-то предупрежденный о пробуждении болевшего главы и деловито уселся.
— Хорсуша, поедешь с нами? — въедливо спросил Синюшка.
— Уйди, возгря! — спокойно ответил Хорсушка.
— Грозен. Ты чего, не належался со своей или нанюхался с Козичем? — У Остена исчезало ощущение досмотрщика.
— А то ль обоими не удоволен? — съязвил Чубок. Засмеялись даже бабы у пристеночной печи.
Рыжий тоже улыбнулся, но и улыбка отделяла его от остальных. Он как-то изменился: усох, что-то стало ему здесь не мило.
— Хорсуша, — широкой улыбкой радовался Остен, — я приболел. Езжай за меня. Разберись с людишками за рекой, а я останусь с Хиженушкой твоей.
Хорсушка улыбался, выдавая недовольство всей шайкой. Пожилые ратники выговаривали ему:
— Что ж ты, Хорсуша, стал нас забывать, совсем к нам не идешь? — говорил Пир.
— Вот же я — здесь сижу.
— Такой хороший воин был. Губит тебя твоя девка! — всматривался в рыжего Усь.
— Да че губит? Куда вы — туда и я.
— Ну, наконец, — проговорил Остен. — На кони садимся и едем. Будем пировать сегодня за рекой! Полным отрядом сбираемся! — крикнул он, чтоб дошло до всех.
Оседлали коней. Когда первые вершники уже умчались вперед, Остен шепнул заговорщицки:
— Синюшка, ты не ехай. Возьми двоих — токмо Чубка не замай — и наведайтесь к киевлянке. Потешьтесь всласть, как мы умеем. А?
— Ух, лебедушкой запоет!
— Дурень, лебедушки гогочут.
— Запоет и загогочет! — ответствовал подонок.
Поречные мчали к дому Ходуни, а Хижу трое мужиков таскали по двору меж теремов, затыкали рот соломой, били, и на глазах у разбежавшихся по углам оставшихся обитателей тешились ее телом…
Щек попался навстречу большому поречному отряду, поприветствовал.
— Снарядим твоего братца на битву? — спросил его Остен.
— Какая там битва? Потеха одна.
— Вот и пущай начнет с малого! — не глядя на Щека, предложил Остен.
— Остен, рыбье сердце, я тебя из реки выволок! Дай роздых мужику — брату моему! — прошипел Щек.
— Что ж, сучий сын, мне у тебя до скончания века в ножках лежать, да непорядок терпеть из-за случая?
— Не замай моих никого — убью!
— Не убьешь! Бежать придется, я — княжий человек. Куда побежишь, к печенежкам? Часом, не от печенега рожден? Харя у тебя больно туземная!
Ничего не ответил ему Щек. Молчал, вспоминал выпущенного зимой волка (никто дома толком не понял, зачем он это сделал), а когда схлынула из головы злобная кровь и улеглось негодование, спокойно спросил:
— Семью мою ты можешь не трогать?
— Да не буду. На кой ляд?.. Где Синюшка? От бисяка, уже завеялся куда-то!.. Кто видал Синюшку?!
Встав у Ходуниного дома, дружина в неведении топталась на берегу, ожидая команды Остена. Он смотрел на вязкое течение Десны и решал. Некоторые дружинники уже процокали по мосткам вниз и разъезжали по речному песку.
— Поехали, Остен. Его, небось, и дома нету.
Злодей посмотрел на говорившего Щека. Широкое лицо спокойно, очи в мясистых, веселых, с рисками в уголках глазницах безмятежны.
— Куда прете все на мост?! Проломите, бисовы олухи! Куда вы, стой! Голова тут, а ноги пошли! — ругал скопившихся на качавшемся настиле щекастый хозяин, потом обратился к голове. — Ну, что встал? Или тут, или поплыли — я буду рядом!