— Пойду спать, устал я… — сказал Синюшка.
— Наведаюсь в тот теремок, — поднялся и Чубок, — посмотрю Козича и этих…
— Да-а, Остен чуял, аки пес голодный! — в сердцах произнес Кучарук, и вдруг все поняли, что остались с носом. Возвращения обескураженного Чубка почти и не заметили. Сидели и думали, говорили о веренице неуклада… В спертом воздухе витало ощущение близкого конца. Пожилые расстроились очень: такая стремнина перемен была тяжела для них. Ни семьи, ни знакомых, ни детей… Молодые строили планы мечтательней и дальше.
К утру, отсидев ноги, поднялись на полати, отказавшись от утешных баб. Лишь молодые небольшим числом остались внизу с девками самыми ненасытными. Жизнь должна продолжаться…
Завалились в повалуше, не подумав даже проникнуть в комнату Козича. Утром же, поднявшись, умудренные сном, решили заглянуть за запретную дверь. Там из нынешних мало кто был. Состав дружины менялся постоянно: одни приходили, другие уходили — или в Киев, или в леса, или за чур… Подросшие поселяне Поречного также вливались в дружину. Одним из них был и Синюшка, открывавший ларь:
— А Козич не все забрал…
Действительно, около половины ценностей лежали нетронутыми.
— Ай, да Козич! Алкает сносно… — проговорил Усь — также из местных, из поречных. — Сколь его знаю — все у него диво: сущий потешник!
Щек, не будучи причастным к ларцу, собрался домой. Спросил у Чубка:
— Может, вместе поедем? Погостишь у меня. Теперь я сюда нескоро…
— А за жену не отругаешь, а то ведь я…
— Убью! — рассмеялся Щек. — Когда захочешь — возвернешься.
— Я с радостью…
Поречный уменьшился еще на одного воина.
Жизнь Ходуниного дома с приездом Чубка переменилась в лучшую сторону. Молодой кметь привнес в тягучее ее течение оживление своими говорливостью и задором. Увлеченно играл с Яриком и Птарем, слегка ухаживал за Длесей и Стрешей, шутил над Сызом, со взрослыми братьями ходил на охоту, а вечерами рассказывал желающим о некоторых случаях из своей разбойничьей жизни в Поречном и на Роси, откуда был родом… Длеся, смеясь, как-то подметила:
— Ты где только не воровал!
— Конечно, ежели начать с младых ногтей… — оживился строгий и замкнувшийся в последнюю пору Светояр.
— С младых ногтей я начал оставлять маленьких Чубков! — Заглядывал на женскую половину семьи кметек. — А воровать начал с пеленок. Непослушный был — страсть!.. Маленьким убег в степь к печенегам. Матушка, сердешная, шум подняла. Наехала дружина наша, забрала меня.
— Как же тебя не продали ромеям иль хазарам? — удивилась Стреша.
— А я очень бедовый с измальства: поганых хворостиной гонял!
— Странно получилось.
— Никак не странно. Те же люди, живут токмо зело просто. На кониках помешаны, песни свои поют, скача верхом, детишек любят и собак… Я, если честно признаться, за собаками там гонялся. Печенеги надо мной смеялись. Собак-то у них целые стаи, больше чем лошадей.
— Выходит, лишь на море не воровали?
— На море — нет, а тут, на реке, да.
— Ой, расскажи! — попросили обе молодицы.
— Сторговались с киевлянами на колонтарь дюже лепый. Ссыпали кули овса к ним в бочки — чуть не полдня таскали добро на ладью! У нас-то, поди, причал не такой, как в Киеве… Да прошиблись мы: полсорока ведер недодали и дать не можем, потому как кончился овес наш!.. Пробежали по поселку, все вверх ногами перевернули — нет ни крохи боле! Поселяне плачут — мол, не бедокурьте!.. Мы на них и не глядим — ищем-рыщем, переворачиваем… Горсть наскребли!.. Козич стоял, смеялся с ихним купцом. А купече тот ушлый был, не дурак. Ну и говорит: пусть ваш Козич мне золотое перо с яхонтами отдаст, что на шапке носит… Сработали то перо в гречинах, аль в другом каком заморском месте, что ли иудеи иль сарины, но по всей нашей земле и окрест ее не сыскать боле такого чудного! Не перо — паутина мизгирева!..
Чубок перевел дыхание… Была ли в доме Ходуни когда еще такая тишина? Гульна не сидела — стояла коленками на скамье, бухнув руки с грудями на стол. Сыз не сводил с нее очей, и непонятно было, слушал Чубка или нет? Наверно, ревновал к молодому парню, потому на него и не смотрел вовсе. Длеся со Стрешей сглотнули слюну. Чубок поправил кудерь на лысой голове и продолжил:
— Тонкая работа! Не в одночасье делана — месяца, а то и года ушли: усик к усику, песчинка к песчинке, камешек к камешку — и все то будто на веточках рассажено. В руку взять страшно: растает еще!
Купец говорит: «Давай!..» Козич отвечает: «Проси у пса шелудивого, а не у меня!..» Не согласен ни в какую!