— Гульна, я с тобой… Мы с Длесей с тобой навсегда…
Ярик и Птарь были возле разбитой неожиданной бедой мамы. Она притянула их головы к своему большому телу. Старалась держать крепко, но руки не слушались — дрожали и висли. Ярик, чуть погодя, отстранился, и к ней сочувственно и низко, обхватив руками свою кудлатую голову, припал Щек.
— Щекушка, золотко наше…
Подошла брюхатая Длеся, также села подле и взяла женскую руку.
— Меня мама назвала Длесей… Думала, что я буду подле нее — как самая младшая — дольше всех… Но доля не так порешила. Буду подле тебя.
— Нет, ягодка! Мы, бабы, бываем только подле мужиков… Крутимся меж них, когда от нас надобность… Ихней нужой и живем… Молча надеемся на удачу ихнюю, молча плачем, коль надежда наша тщетою оборачивается…
— Брось, Гульна! Мужик— он тож в жизни лист летучий! Кажен бог сильней его! Всякая тяга земная и небесная влечет его, влачит, гноит, не жалуя ничем… Я от тебя лишь слова хорошего жду, совета, а делом уж сам завсегда расстараюсь!.. Беда грядет, и мы попомним еще не единый раз тех, кто ее миновал сегодня!
— Храни тебя боги для всех нас! Для ребенка твоего… — Она взглянула на задумчивую Длесю. — У меня вот еще сыны…
За дверями затявкал матереющий выжлец. Гульна встала, вышла на улицу… Не останавливаясь, могла бы уйти за старшеньким своим и пешком, если б знала, куда… Но ей оставалось лишь грезить теплом яркой памяти, обожать исчезнувший внезапно образ и беспрестанно надеяться хотя бы разок услышать родной до боли голос, увидеть светлый с детства лик…
Часть 2
РУССКАЯ МЕРЬ
Благодатна мерянская земля — тиха и торжественна… Однообразный ландшафт сей территории подчиняет своему молчаливому могуществу буквально все — рожденное в этой колыбели или несомое сюда извне. Долгие дожди и сейчас многодневны и нудны, но никогда не приносили они страшных наводнений. Ветер, живущий в грандиозном естественном заповеднике, гасит свою буйную силу, утыкаясь в заслоны чащоб, и струится далее смиренным шелестом меж вековых дерев, напевая зверью и пернатым мелодии покоя. Солнышко, жалящее сверху, напрасно расходует свою энергию на равнодушные к нему маковки угрюмых колючих елей. В необозримом пространстве древесно-кустарникового мира дремала и дремлет благодатная, прохладная сырость, влажным облаком все и вся уравновешивая, успокаивая, узаконивая…
Зимний мороз со своей вечной спутницей вьюгой, как бы ни были безжалостно строги и предательски коварны, никогда не могли проморозить, простудить, изнеможить толщу суглинистой почвы. Всегда она весной, обманув невзгоды северного климата, рожала кудрявую, сочную, целебно-благодетельную зелень. Здешняя земля питает и поит жизнь, определяя ритм существующего тут мира животных и человека.
Самое суровое время в этих краях — как бы не казалось то странным — пора, когда отступают последние зимние метели и холода, когда поднимается молодое солнце, протаивают торфяные кочки с жесткой прошлогодней травой вокруг дремлющих лесин. Температура воздуха резко поднимается настолько, что животным, не отошедшим от спячки, приходится быстро трезветь, подчиняясь току разжижающейся крови. Сони выбираются, выползают, выгребаются к бодрствующей круглый год лесной братии, не ведающей ни осеннего влечения в царство Морфея, ни весеннего ломотного оцепенения.
Скачут валялыми клочками шерсти линяющие белки, устраивая свадебные гулянки. Щебечут герои севера воробьи, отыскивая на опушках и полянках кисточки травянистых растений, хранящих заветные семена, пахнущие прошлым летом. Бурый медведь нервным погромом мгновение назад уютной и безмятежной берлоги пугает черноглазых ворон на верхотуре лысых лиственниц. Горластые птицы предупреждают всех о явлении лесника.
За происходящим зорко следит на обе стороны косоглазый заяц, не пропуская ни одного звука, ни одного рыка, ни одного птичьего перепева. Он живет нервами наружу — сидит ли, бежит ли, кушает, дремлет, ухаживает ли за своею зайчихой… Древесный, птичий, звериный и человечий мир — под неусыпным его контролем. Он видит, слышит, чует все — и то, что есть, и то. что может быть. Вспорхнула сорока — вздрогнул. Воспрял потерявшийся ветер в ветвистых кронах шатких осин — насторожился и, угадав не прозвучавший еще скрип старой елки, прижал уши и припал к земле…
В местах, где нет дорог, дорожек и даже лосиных торов, где царствуют глушь и топь, живет племя мерь. Умеренные в еде, необильные в любви, не страдающие пристрастиями к своему жилью, расселены они в могучем лесу семейками по десятку-полтора человек. Уменьшится число людей — семья обречена на съедение хищниками. Увеличится — становится уязвимой для недобрых соседей — будь то некогда скифы, будь нынешние булгары или русичи.