— Ты расстроена?
Брат посмотрел на Камиллу встревоженно и, как ей на мгновение подумалось, чуть виновато.
— Я… Растеряна, — помедлив, ответила девушка. — Я не ожидала столь быстрых перемен. Но ведь я успею попрощаться с садом, с лесом, с лошадьми? Ты покатаешься со мной? А в прятки сыграешь?
Робер негромко рассмеялся, качая головой.
— Не слишком ли мы старые для пряток?
— Да брось! В самый раз! — смех Камиллы вновь разнесся по гостиной эхом, как в старые-добрые времена.
— Что ж, никак не могу тебе отказать. И в прятки поиграем, и на лошадях покатаемся, и даже на речку сходим, если захочешь, — улыбаясь, пообещал Робер, и на секунду Камилла увидела прежнего беззаботного брата.
Обед закончился так же, как и начался — на веселой ноте. Только теперь они говорили не о поездках брата, а о своих детских воспоминаниях и проказах. О том, как восьмилетняя Камилла, скучая в ожидании, пока брат завершит свой урок с учителем Шальмо, устроила на саду под окнами маленький пожар, лишь бы отвлечь учителя. О том, как они, еще не имея возможности даже недолго присутствовать на вечерних балах, подглядывали в дверную щелку за гостями, а потом прятались от горничной, которая едва их не заметила, за длинными шторами.
О том, как позже Камилла прикрывала брата, давая ему возможность признаться в любви маркизе из соседнего поместья, а сама подглядывала, чтобы лично увидеть их первый поцелуй. Она еще помнила, как мечтала, что через шесть лет станет такой же красивой, как юная маркиза. И как ее тоже полюбит кто-то, такой же достойный, как Робер. Правда, у Робера с маркизой ничего не вышло. Не вовремя умер их отец, и маркизу именно в то время сосватали за человека на десять лет старше нее. Но Камилла не жалела, что стояла тогда на страже, отвлекая старших от входа в библиотеку: ей казалось, что первый поцелуй должен быть только с тем, кого по-настоящему любишь. А выйти замуж за нелюбимого или жениться на нелюбимой каждый успеет.
Однако и про себя, и про брата Камилла твердо и упрямо верила: они оба вступят в брак только по любви. И буду счастливы. И никто, и ничто не смогут им помешать.
1650 год. Третья неделя сентября
За прогулками с братом и сборами вещей неделя пролетела незаметно, и Камилла оглянуться не успела, как пришла пора прощаться с привычной жизнью. Девушка не ощущала себя готовой к этим изменениями, хотя и понимала их необходимость. Все происходило так, как должно было происходить. И даже чуть позже срока. Но она знала, что будет скучать. По этому дому, по своим книгам, по старым игрушкам, в которые давно не играла, но которые все равно много для нее значили, по учителю Шальмо, по слугам. И даже по матушке, хотя та уже не первый год была отстраненной и холодной, так что Камилла больше тепла видела от кухарки, чем от нее.
Однако сейчас, в момент расставания, матушка плакала. И, как показалось Камилле, даже искренне. Да и сама девушка, хоть и не питала к родительнице нежных чувств, испытывала грусть от расставания. За все семнадцать лет своей жизни не было ни одного дня, чтобы она не видела матушку хотя бы в течение нескольких минут за одной из трапез. Теперь же Камилле предстояло провести вдали от нее многие месяцы. Прощаясь, они обнялись тепло, будто и не было между ними стены отчуждения и не понимания. Камилла обещала писать каждую неделю и держать спину так прямо, как ее учили.
Внешне девушка держалась стойко, но внутри не находила себе места. Одна часть ее души рвалась в яркую, полной жизни столицу, другая мечтала лишь об одном: навсегда остаться в провинции, вдали от фальши и суеты. Но решение было принято и обжалованию не подлежало. И Камилла смирила, до поры, мятежную сторону своей души, заставляя себя ощутить радость от предвкушения новой жизни. Она точно еще сможет сюда вернуться. Выход свет вовсе не навсегда закрывается для нее дорогу домой, в провинцию. Светский сезон долог, но рано или поздно и он оканчивается вместе с весной и наступлением лета.