Благо, три дня пути до столицы оказались хоть и утомительными, но интересными, и это не позволило девушке предаваться грустным мыслями и сожалением. Правда, Камилла бы предпочла проделать эту дорогу верхом, а не в карете, но и из ее окон открывались прекрасные виды на мрачную и немного холодную красоту севера. Девушка вдыхала становившийся с каждым днем все более промозглым воздух и мысленно прощалась с прошлой жизнью. Даже если она, по окончании сезона, вернется сюда, а не найдет будущего супруга, ничто не будет прежним. И это она должна была принять, если желала если не стать самой счастливой, то хотя бы не подвести брата.
— Сколько еще осталось до столицы? — поинтересовалась она однажды вечером у него, когда они ужинали в придорожном трактире, в котором собирались переночевать.
Еда здесь была далека от домашней стряпни кухарки Шарлотты, но, как заверил сестру Робер, вполне сносна. Камилле, не имевшей возможности сравнить с чем-то еще, оставалось лишь поверить брату на слово, что может случиться трапезничать придется куда худшими блюдами. Пока же она всерьез подумывала над тем, что поголодать пару суток, пока они не прибудут в особняк, недурная идея: и не отравишься ничем, и столичных портних обрадуешь узкой талией. Камилла не имела склонности к полноте, но и худышкой никогда не считалась. И местные красавицы, если судить по модным журналам, которые матушка разрешала дочери выписывать, вполне могли бы счесть ее внешность недостаточно изысканной. Но потом Камилла представила, как мается без сна из-за чувства голода и смиренно налегла на невкусную похлебку.
Робер, становившийся к концу своего пребывания в поместье, все более задумчивым, в пути и вовсе ушел в себя. Порой он уезжал далеко вперед кареты, якобы, чтобы проверить, в порядке ли дорожный тракт, не размыло ли его осенними дождями. Но Камилла скорее чувствовала, чем понимала здравым смыслом: брат хочет побыть один. Его что-то гложет. Только она никак не могла даже примерно угадать причину его волнений. Он точно не сердился на Камиллу, хотя порой и отвечал на ее попытки заговорить кратко и невпопад. Недовольство ее поведением, крайне редкое со стороны Робера, девушка определяла легко и быстро. Дело было точно не в ней. Так же брат не выглядел нездоровым, что в какой-то момент предположила Камилла, но быстро отвергла. Робер прекрасно держался в седле, не терял аппетита за едой, не был бледен и не проявлял никаких иных признаков болезни. «Не влюбился ли?» — продолжала она гадать, порой исподтишка следя за братом. «Нет ли у него неприятностей на службе, которыми он не желает меня тревожить?» — задавалась она вопросами перед сном, вспоминая поведение Робера в течение дня. «Быть может, маменька больна серьезнее, чем я себя представляла?» — гадала она дальше, но не находила ни подтверждения, ни опровержения ни одной из своих догадок.
Ей хотелось спросить его прямо, но что-то каждый раз останавливало. Будто время для этого еще не наступило. Будто вскоре она сама узнает ответ: от него или от кого-то другого. Но сейчас, когда брат вновь отреагировал на ее обращение лишь с третьего раза, желание насесть с вопросами, как она поступала в детстве, еще не скованная воспитанием и с горем пополам привитым учителями тактом, стало почти нестерпимым. А терпение и так не было одной из главных благодетелей Камиллы, хотя и считалась едва ли не главным достоинством женщины. Покорность, терпение, мягкость. Камилла не была лишена их в полной мере, но и демонстрация этих качеств требовала от нее немалых усилий. А сейчас и вовсе — неимоверных.
— Прости, ты что-то сказала? — наконец, опомнился Робер и подарил Камилле спокойную, чуть извиняющуюся улыбку, будто ничего особенного не происходило, просто отвлекся.
— Я лишь спросила, далеко ли до столицы? — так же спокойно ответила Камилла, хотя тревога все больше не давала ей покоя.
— Еще день пути. К завтрашнему вечеру прибудем, если дороги на подъезде не размыло дождями. Устала?