Музыка Грига заполнила эту ночную московскую квартиру где-то в Черемушках, мир звуков населял ее фантастическими героями из легенд и сказок, и Андрей боялся шевельнуться, чтобы не вспугнуть их. Он молчал. Смолкла и Лида.
Стонали и рыдали скрипки. Жаловались на кого-то ланглейки…
— Но он вернется к Сольвейг? — спросил наконец Андрей.— Она дождется Пера?
— Сейчас начинается последняя картина сюиты — «Песня Сольвейг». Слышите, в ней звучит тема покоя, преданности, любви и утешения. Да, Пер Гюнт вернулся. Но вернулся, чтоб убедиться, что жизнь его прошла не так, как нужно. Пер не смог остаться самим собой, в бесконечных странствиях и различных приключениях он растерял лучшее, что у него было,— свой поэтический талант. И только в сердце Сольвейг он остался таким же чистым, каким был когда-то, сорок лет назад.
После продолжительного молчания, когда уже отзвучала музыка и мир сказочных видений растаял и исчез, Андрей сказал:
— Я мало кому завидовал, но вам завидую. Вы так глубоко и тонко чувствуете и понимаете музыку.
— Вы тоже ее чувствуете, я знаю,— услышал он в ответ.— Только вы, наверно, не пробовали разобраться в своих чувствах. А это совсем не трудно, уверяю вас. Нужно только научиться слушать.
— Теперь я буду учиться слушать,— сказал Андрей.
Лида попросила Андрея выключить приемник.
— Спокойной вам ночи,— сказала она ему.
— Спокойной ночи,— ответил он.
Очевидно, Лида уснула сразу. А Андрей долго не мог уснуть. Он лежал на диване и думал, думал…
Утром Лида провожала Бережкова.
Она еще немного прихрамывала, и поэтому, когда они спускались по лестнице и потом, когда вышли из машины на площади возле вокзала, Лиде пришлось опираться на его руку.
Андрей отнес чемодан в вагон и вышел на перрон.
— Я хочу вас спросить… Скажите, у вас вчера была какая-то причина, чтобы ужинать с «Гурджаани»? Я не ошибаюсь?
— Вы не ошибаетесь,— засмеялась Лида.— Вчера был день рождения… одной моей хорошей знакомой. Я как раз шла к ней, а вы взяли и наехали на меня.
— Я не наезжал на вас.
— Вы хотели наехать,— снова рассмеялась Лида.— Но не будем спорить из-за мелочей. Ну вот мне и пришлось поднять рюмку за ее здоровье дома.
— Надо было и мне сказать об этом. Я выпил бы тоже за ее здоровье.
— Очевидно, надо было.
Под вагонами послышался характерный шум. Машинист поезда начал проверять автотормоза, и из поездной магистрали со свистом вырывался сжатый воздух.
— Прощайте,— сказал Андрей.— Я никогда не забуду этого вечера. Он останется со мной навсегда.
— На целых сорок лет? — грустно улыбнулась Лида.— Но, к счастью, вы не Пер Гюнт, а я не Сольвейг. Кстати, а ваш день рождения в этом году уже был? Или еще будет?
— Еще будет. Двадцать шестого июля.
— Я запомню,— сказала Лида.— Двадцать шестого июля.
До них долетел свисток главного кондуктора.
— Прощайте, Лида.
— До свидания, Андрей,— поправила она.— Я обязательно приеду в Минск. Вот увидите, я добьюсь назначения.
Андрею хотелось сказать — не нужно, не добивайтесь. Потому что это будет очень плохо. Мне будет плохо. И вам.
Но он сказал:
— Желаю вам успеха. И берегите, пожалуйста, вашу ногу.
Послышался гудок паровоза. Поезд тронулся. Андрей вскочил на подножку вагона и исчез в тамбуре.
Выглянув из окна купе, он видел, что Лида долго еще стояла на перроне и махала ему рукой. Он тоже помахал ей.
Почему-то это последнее — опустевший перрон и одинокая фигура Лиды на нем — сильнее всего врезалось в память. И потом, когда он вспоминал московское приключение, чаще всего перед его глазами вставала именно эта картина.
…Судя по всему, фильм должен был скоро окончиться.
Но почему он назывался «Песня первой любви», Андрей так и не понял. С одинаковым успехом он мог бы называться «Гимн третьей измены» или «Сказка для старых холостяков». Это подошло бы даже больше.
— Она приезжая? — неожиданно задала второй вопрос Вера.— Когда она приехала?
— Кто? — спросил Андрей, хотя сразу понял, кого имеет Вера в виду.
— Твоя новая сослуживица.
Она так и сказала — твоя. И, кажется, подчеркнула это слово.
Тогда, возвратясь из Москвы, Андрей долго думал — рассказать или не рассказать Вере о том случае. Вначале решил, что нужно рассказать. Он знал, что Вера ничего плохого о нем не подумает: во-первых, он никогда не давал ей повода к ревности, между ними были очень простые и искренние отношения, а во-вторых, Вера вообще была, как ему казалось, далека от обывательского представления о неверности всех женатых мужчин. Но потом он начал колебаться, в голову стали лезть разные сомнения. Так прошел день, второй, третий, а потом… а потом уже поздно было рассказывать. Потому что уже одно то, что он сделал это не сразу, как раз и могло навести на ненужные раздумья, вызвать ненужные подозрения.