Но я также слышал в его голосе что-то ещё. Что-то, что он не говорил прямо. Усталость? Или… одиночество?
— Люцифер, — сказал я, делая шаг к нему, — ты уверен, что хочешь делать это в одиночку? После всего, что мы прошли, после того, как мы наконец начали понимать друг друга…
— Именно потому, что мы начали понимать друг друга, я должен идти своим путём, — прервал он меня. — Михаил, ты — воплощение порядка, гармонии, божественной воли. Я — воплощение хаоса, дисгармонии, свободной воли. Мы можем работать вместе временно, но наши пути в конечном итоге всегда расходятся.
— Не обязательно, — возразил я. — Мы могли бы…
— Нет, — сказал он твёрдо, но не без доброты. — Мы не могли бы. И мы оба это знаем.
Он развернулся, готовясь уйти, но затем обернулся ещё раз:
— Но знай, Михаил, что я всегда буду помнить этот момент. Момент, когда мы стояли по одну сторону. Когда мы были братьями, а не противниками.
— Мы всегда были братьями, — сказал я тихо.
— Да, — согласился он, улыбнувшись. — Просто не всегда помнили об этом.
И с этими словами он исчез, растворившись в воздухе нашего карманного измерения. Но перед тем, как полностью исчезнуть, он оставил за собой нечто — не физический след, а отпечаток намерения. Направление, по которому ушла его сущность.
За пределы Творения. В пространство неосуществлённых возможностей.
Смерть и я остались одни в пустоте нашего импровизированного совещательного зала. Тишина растянулась между нами, наполненная неразделёнными мыслями.
— Он солгал, — сказала Смерть наконец.
— О чём? — Спросил не посмотрев на неё.
— О своих мотивах. Создание альтернативного Творения — лишь часть правды. — Она повернулась ко мне, и в её глазах было понимание, которое приходит только к тем, кто имеет дело с концами вещей. — Он боится не эволюции. Он боится близости.
Я задумался над её словами. Смерть всегда видела то, что другие упускали — не потому, что была мрачной или циничной, а потому, что её работа требовала видеть вещи такими, какими они были на самом деле, без прикрас.
— Что ты имеешь в виду?
— Подумай, Михаил. Когда в последний раз Люцифер позволил кому-то по-настоящему приблизиться к нему? — Она села на землю того, что в нашем измерении условно считалось полом. — Его восстание, его падение, его изгнание — всё это были способы дистанцироваться. Создать препятствия между собой и остальными.
Я начал понимать её логику:
— А сегодня мы преодолели эти препятствия. Впервые за эоны мы действовали как единая семья.
— Именно. И это его напугало. — Смерть грустно улыбнулась. — Люцифер привык быть изгоем, мятежником, тем, кто стоит особняком. Но сегодня он почувствовал, каково это — быть принятым. Быть частью целого.
— И это его испугало больше, чем любая угроза, — понял я.
— Гораздо больше. Потому что принятие означает уязвимость. Означает возможность потерять то, что он получил. А Люцифер не выносит мысли о потере.
Я опустился рядом с ней, чувствуя тяжесть понимания:
— Поэтому он создаёт ситуацию, где потеря неизбежна. Уходит сам, прежде чем его могут оставить.
— Или прежде чем эволюция может изменить отношения так, что они станут неузнаваемыми, — добавила Смерть. — Он предпочитает контролировать разлуку, чем позволить изменениям решить её за него.
Мы сидели в тишине, обдумывая сложность мотивов нашего брата. Люцифер всегда был загадкой, но теперь я начинал понимать, что эта загадочность была не природной чертой, а защитным механизмом.
— Думаешь, он действительно создаст альтернативное Творение? — спросил я.
— О да, — ответила Смерть без колебаний. — Он сделает именно то, что сказал. Уже сделал. Люцифер никогда не лжёт о своих планах, только о своих мотивах. Он создаст параллельную реальность, и она будет грандиозной.
— И опасной?
— Любое Творение опасно, — пожала плечами Смерть. — Наше собственное достаточно доказало это. Но опасность не в самом акте создания. Опасность в том, что Люцифер будет делать это в изоляции, без сдерживающих факторов.
Я кивнул, понимая её беспокойство. Люцифер в одиночестве мог быть непредсказуемым. Его гений был неоспорим, но без балансирующего влияния других его идеи могли принимать экстремальные формы.