— Она действительно думает, что это сработает? — пробормотал наблюдая.
— Люди в отчаянии редко думают логически. — Диди сняла очки и протёрла их тканью. — План простой до примитивности: войти, показать "оружие", потребовать небольшую сумму, позволить себя арестовать. В её представлении, тюремная больница обеспечит ей медицинскую помощь, а арест привлечёт внимание СМИ к её истории. Возможно, найдутся спонсоры для детей.
— Глупо.
— Отчаянно. — Диди поправила меня. — Есть разница.
Эмма остановилась у входа в банк, глядя на стеклянные двери. Её рука дрожала, когда она потянулась к ручке. Сердце билось так быстро, что я слышал его стук на расстоянии. Адреналин смешивался с морфином, который она принимала от боли, создавая коктейль отчаяния и решимости.
— Время действовать, — сказал я и направился к ней.
— Мики, — окликнула меня Диди. — Помни: она не злодейка. Она мать.
Я кивнул и пересёк улицу.
— Простите, — окликнул я Эмму, когда она уже почти дотронулась до двери. — У вас есть минутка?
Она обернулась, испуганно моргая. Вблизи её состояния было ещё очевиднее: синеватые губы, прерывистое дыхание, желтизна склер. Но в её глазах горел огонь — не злости, а любви. Материнской, безоговорочной, готовой на всё ради детей.
— Я… мне нужно войти, — пробормотала она, отступая на шаг.
— Эмма Картер, — сказал я мягко. — Медсестра детского отделения. Мать Лили и Томаса.
Её глаза расширились от ужаса.
— Кто вы? Полицейский? Я ничего не сделала! Ещё не…
— Я не полицейский. — Я поднял руки в жесте примирения. — И знаю, что вы ещё ничего не сделали. Но собираетесь.
Она отступила ещё на шаг, её рука инстинктивно потянулась к карману с игрушечным пистолетом.
— Не знаю, о чём вы говорите.
— О двадцати тысячах долларов, которые вы хотите получить, чтобы оставить детям хоть что-то на будущее. О том, что врачи дали вам неделю. О том, что вы готовы пожертвовать оставшимися днями ради Лили и Томаса.
Эмма покачнулась, как будто я её ударил. Слёзы навернулись на глаза.
— Вы не понимаете, — прошептала она, проговорив сквозь всхлипы. — У меня нет выбора. Они останутся ни с чем. Моя мама едва выживает на пенсию, а дети… Лили хочет стать врачом, как её папа. Томас такой умный, он мог бы поступить в любой университет. Но без денег…
— Сядем, — предложил я, указывая на скамейку неподалёку. — Поговорим.
— У меня нет времени на разговоры!
— Эмма, у вас есть время. — Я говорил осторожно, стараясь не напугать её ещё больше. — Четыре дня. Возможно, пять. Разве не стоит потратить полчаса на то, чтобы убедиться, что вы делаете правильный выбор?
Она смотрела на меня долго, изучающе. В её взгляде была смесь страха и любопытства. Слёзы остановились.
— Откуда вы знаете про четыре дня?
— Это сложно объяснить. — Я мягко взял её под руку, направляя к скамейке. — Но поверьте мне: я хочу помочь. И вам, и вашим детям.
Мы сели. Эмма сжала конверт в руках так сильно, что побелели костяшки пальцев.
— Знаете, что самое страшное в смерти? — спросила она, глядя в небо. — Не боль. Не страх перед неизвестным. А мысль о том, что твои дети будут думать, что ты их бросила. Что ты могла бы бороться дольше, но не захотела.
— А что они подумают, если их мать умрёт в тюремной больнице после попытки ограбления?
Она вздрогнула.
— Но у них будут деньги…
— Какие деньги, Эмма? — Я повернулся к ней. — Страховка выплачивается только в случае естественной смерти. Если вас арестуют за попытку ограбления, даже если потом умрёте от рака, компания найдёт способ не платить. А детям останется только память о матери-преступнице.
Её лицо побледнело ещё больше.
— Но в СМИ… люди иногда помогают, когда видят такие истории…
— А иногда не помогают. — Я говорил мягко, но твёрдо. — Иногда людей осуждают за попытку обмануть систему. Иногда дети страдают от травли в школе, потому что их мать "грабила банки".
Эмма закрыла лицо руками и заплакала. Тихо, сдержанно, как плачут люди, привыкшие скрывать боль.
— Тогда что мне делать? — всхлипнула она. — Я перепробовала всё. Обращалась в благотворительные фонды, писала письма богачам, создавала страницы в интернете для сбора средств. Ничего не работает. А время уходит…