Я начал понимать. Сумасшествие не просто привлекал Джокер как отражение её силы. Он привлекал её как единственный смертный, который мог быть рядом с ней, не боясь безумия.
— Потому что он уже безумен, — понял я вслух.
— Именно. — Она кивнула. — Он не может сойти с ума, потому что уже находится там. И это даёт мне… компанию.
В её голосе звучало такое одиночество, что у меня защемило сердце. Я протянул руку к её плечу, но она отшатнулась.
— Не стоит, — сказала она быстро. — Даже ты не застрахован от моего влияния полностью.
— Я рискну.
— Михаил…
— Дельта. — Я осторожно коснулся её руки. — Ты моя сестра. Не по крови, не по сущности, но по выбору. И никакое безумие не может этого изменить.
Момент прикосновения был странным. Я почувствовал, как что-то в моём разуме дрогнуло — не разрушилось, а просто… сдвинулось. Мир на секунду показался другим, более ярким, более хаотичным. Но затем моя природа архангела стабилизировала восприятие.
Сумасшествие посмотрела на меня с удивлением:
— Ты… ты выдержал.
— Конечно выдержал. — Я улыбнулся. — Для этого и нужны братья.
Впервые за весь вечер она улыбнулась искренне:
— Я скучала по тебе, Михаил.
— А я по тебе.
Я обнял её полностью. Мы стояли на крыше в тишине, держась за друг-друга, брат и сестра, воссоединённые после долгих веков разлуки. Внизу город продолжал свою ночную жизнь, не подозревая о том, что мы здесь.
— Что теперь? — спросила она.
— Теперь ты решаешь. — Я сжал её руку. — Хочешь ли ты участвовать в эволюции, которая началась? Хочешь ли ты помочь Творению измениться?
Она задумалась, и я видел, как в её глазах сменяют друг друга различные эмоции.
— А если я всё испорчу? Если моё безумие внесёт слишком много хаоса в процесс?
— Тогда мы исправим то, что можно исправить, и примем то, что нельзя изменить, — ответил я. — Но ты не можешь прожить вечность, боясь своей собственной силы.
— Джокер сказал мне как-то, что безумие — это как гравитация. Достаточно одного плохого дня, и любой может упасть. — Она посмотрела вниз, туда, где мелькали огни полицейских машин. — Что если я стану тем плохим днём для всего Творения?
— А что если ты станешь освобождением от старых оков? — парировал я. — Что если твоё безумие — именно то, что нужно для следующего шага эволюции?
Она долго не отвечала. Затем засмеялась — не истерично, а с лёгкой грустью:
— Знаешь, что самое странное? Джокер говорит почти те же слова, что и ты. Только он говорит о разрушении старого мира, а ты — о создании нового.
— Может быть, это одно и то же?
— Может быть. — Она освободила свою руку и сделала шаг к краю крыши. — Хочешь узнать секрет, Михаил?
— Какой?
— Когда я прикоснулась к всезнанию в тот день… я увидела не только правду о Творении. Я увидела все возможные варианты будущего одновременно.
Я удивился от этих слов:
— И что ты увидела?
— Хаос. Порядок. Рождение. Смерть. Эволюцию. Застой. — Она повернулась ко мне, и в её глазах плясали отражения всех звёзд вселенной. — Я видела будущее, где Люцифер создаёт новое Творение и становится добрым богом. Видела будущее, где ты падаешь, а он поднимается. Видела будущее, где Мать и Отец начинают новую войну против…
— Боже… — Я прервал её. — Не надо говорить об этом.
— Ладно. Я видела будущее, где всё это неважно. — Она улыбнулась с безумной мудростью. — Где единственное, что имеет значение — это то, что мы продолжаем расти. Продолжаем меняться. Продолжаем быть живыми в самом глубоком смысле этого слова.
Я смотрел на неё, пытаясь постичь глубину того, что она говорила. Сумасшествие не просто видела хаос — она видела картину настолько большую, что рациональный разум не мог её охватить. Не удивительно что она сошла с ума. Лишь я мог выдержать всё это. Но не она.
— Поэтому ты не пришла на собрание, — понял я. — Потому что знала, что любое решение, которое мы примем, будет правильным. И неправильным одновременно.
— Именно. — Она кивнула. — Но теперь… теперь я думаю, что готова принять участие. Не потому, что наше решение что-то изменит в глобальном смысле. А потому, что процесс принятия решения изменит нас самих.