— Кто сказал, что не сошла? — Она протянула руку, помогая мне держаться на ногах. — Дель не единственная из нас, кто танцует на грани безумия, Михаил. Просто моё безумие тихое. Невидимое. Я не смеюсь и не пою. Я просто… продолжаю.
Я выпрямился, постепенно восстанавливая контроль. Моя природа архангела помогла стабилизировать восприятие, но отголоски той боли всё ещё звенели в груди. Всезнание не даровала и доли того что я прочувствовал.
— Прости, — сказала Страдание. — Я не хотела причинять тебе боль. Но ты просил понять.
— Не извиняйся. — Я покачал головой. — Я рад, что ты показала мне. Теперь я действительно понимаю.
Мы начали медленно идти по улицам Криптона. Страдание была невидима для смертных, как и я, и я шёл рядом с ней. Мы оба наблюдали за этим обречённым миром. Он был прекрасен…
— Расскажи мне о них, — попросил я, указывая на Джор-Эла и Зода, чьи фигуры мы видели вдалеке. — Почему именно их страдание привлекло тебя?
Страдание задумалась, подбирая слова.
— Джор-Эл страдает от знания. Он видит будущее — катастрофу, которую никто не может предотвратить. Он знает, что его мир умрёт, и эта знание разрывает его изнутри. Но он продолжает бороться, пытаясь спасти хоть кого-то. Это страдание пророка.
— А Зод?
— Зод страдает от бессилия. Он воин, генерал, привыкший решать проблемы силой. Но сейчас сила бесполезна. Он не может приказать планете не разрушаться. Не может сражаться с физикой. И это ломает его. Это страдание воина, столкнувшегося с врагом, которого нельзя победить.
Мы остановились возле здания, где собрался Совет Криптона. Через прозрачные стены я видел, как Джор-Эл представляет свои расчёты, а члены совета качают головами в отрицании. Они не верили. Не хотели верить.
— А вот это, — сказала Страдание, указывая на сцену, — Это страдание общества. Коллективное отрицание перед лицом правды. Они знают в глубине души, что Джор-Эл прав, но признать это значит признать свою смертность, конечность своей цивилизации. Поэтому они отвергают истину и цепляются за иллюзию.
— Это делает их виновными?
— Это делает их людьми. — Она повернулась ко мне. — Даже криптонцы со всей своей логикой и разумом в конечном счёте смертные. А смертные всегда выбирают утешительную ложь над болезненной правдой.
Мы продолжили путь. Красное солнце уже почти скрылось за горизонтом, окрашивая кристаллические шпили в кровавые оттенки. Мир был прекрасен в своей агонии.
— Ты говорила о том, что боишься эволюции, — вернулся я к прежней теме. — Но, может быть, эволюция даст тебе что-то новое? Не избавление от страдания, а… трансформацию его?
Страдание остановилась перед высоким зданием, на вершине которого было обсерватория. Джор-Эл часто приходил сюда, наблюдая за звёздами, ища новый дом для своего народа.
— Трансформацию, — повторила она задумчиво. — Ты имеешь в виду, что страдание может стать чем-то другим?
— Не другим. Большим. — Я встал рядом с ней. — Смотри на них. Джор-Эл страдает, но его страдание движет им к действию. Он строит корабль для своего сына. Один корабль, потому что не может спасти всех. Это разрывает его, но он продолжает.
— Героическое страдание, — кивнула Страдание. — Да, такое мне нравится больше всего.
— Потому что оно трансформирует боль в действие. В любовь. В Надежду. — Я повернулся к ней. — А что, если эволюция сделает больше такого страдания и меньше бессмысленной боли?
Она долго не отвечала. В её тёмных глазах отражалось умирающее солнце.
— Это… интересная мысль, — сказала она наконец. — Но боюсь, что не такая простая. Бессмысленная боль тоже имеет свою роль. Она учит смирению. Принятию. Пониманию того, что не всё можно контролировать.
— Но слишком много бессмысленной боли может сломать, а не научить.
— Верно. — Она кивнула. — Баланс. Всегда вопрос баланса.
Мы поднялись на вершину здания, где Джор-Эл работал над своими расчётами. Он был один, склонившись над проекциями звёздных карт. Он пришёл сюда после неудачного совета. Его лицо было измождённым от бессонных ночей.
Страдание подошла к нему ближе, хотя он не мог её видеть. Протянула руку, и на секунду я подумал, что она коснётся его. Но остановилась в миллиметре от его плеча.
— Что ты делаешь? — спросил я тихо.