— Я… — она замолчала, затем продолжила. — Я пытаюсь понять, могу ли я дать ему что-то кроме боли. Могу ли я трансформировать его страдание во что-то полезное.
— И можешь?
— Не знаю. — Она опустила руку. — Я никогда не пыталась. Моя роль — свидетель, не целитель.
— Может быть, пора попробовать?
Страдание повернулась ко мне. В её глазах мелькнуло что-то новое — не надежда, страх перед надеждой.
— А если я не смогу? Если попытка только усилит его боль?
— Тогда мы вместе справимся с последствиями. — Я положил руку ей на плечо. — Ты не одна, сестра. Никогда не была.
Она посмотрела на мою руку, затем снова на Джор-Эла. Медленно, очень медленно протянула свою ладонь к его голове. На этот раз коснулась.
Джор-Эл вздрогнул, но не от боли. Его глаза расширились, и на секунду в них мелькнуло что-то похожее на понимание. Не облегчение от страдания — но принятие его. Осознание того, что его боль имеет смысл, что она ведёт его к действию, которое спасёт хотя бы одну жизнь.
Страдание убрала руку, и её тёмная фигура дрожала.
— Я сделала это, — прошептала она с удивлением. — Я… трансформировала его боль.
— Не избавила от неё, — заметил я. — Но дала ей направление.
— Да. — Она посмотрела на свои руки, словно видя их впервые. — Это… это другое. Это не то, что я делала раньше.
— Это эволюция, — сказал я мягко.
Мы спустились с крыши и вышли на улицы. Ночь полностью опустилась на Криптон, и звёзды сияли над обречённым миром. Где-то там, среди этих звёзд, была Земля — планета, которая примет последнего сына Криптона.
— Михаил, — сказала Страдание, останавливаясь. — Спасибо. За то, что пришёл. За то, что заставил меня попробовать.
— Всегда пожалуйста.
— Но я всё ещё боюсь.
— Это хорошо. Значит ты меняешься. Эволюционируешь. Нам всем нужно двигаться дальше.
— Даже тебе?
— Особенно мне.
Глава 24
Мы оставались на Криптоне. Страдание не могла уйти — этот мир притягивал её с силой, против которой она не могла сопротивляться. А я остался, потому что чувствовал, что должен понять. Понять, почему иногда катастрофа неизбежна, почему даже архангелы не могут изменить некоторые судьбы.
Дни текли в своём размеренном ритме, но под поверхностью спокойствие и процветание нарастало напряжение. Джор-Эл продолжал работать над своими расчётами, пытаясь убедить Совет в надвигающейся катастрофе. Дру-Зод собирал сторонников, готовя план действий, который, как он был уверен, спасёт их цивилизацию.
Я наблюдал за обоими, невидимый наблюдатель умирающего мира.
— Ты думал о вмешательстве, — сказала Страдание однажды вечером. Мы стояли на балконе Дома Эл, наблюдая за тем, как Джор-Эл и его жена Лара готовились ко сну. Её живот уже округлился — ребёнок рос внутри, не зная, что родится в последние дни своего мира.
— Да, — признался я. — Я мог бы стабилизировать ядро планеты. Это в пределах моих возможностей.
— Но не делаешь.
— Не делаю.
Страдание повернулась ко мне, и в её глазах было любопытство:
— Почему?
Я долго подбирал слова. Вопрос был сложнее, чем казался.
— Потому что я начинаю понимать кое-что о природе страдания. О его роли. — Я посмотрел на неё. — Ты показала мне, что боль может быть трансформирующей. Что великое страдание рождает великую надежду.
— И ты думаешь, что гибель целого мира — это та цена, которую стоит заплатить за рождение этой надежды?
— Я не знаю. — Признание далось нелегко. — Но я знаю, что не мне решать. Мать и Отец могли бы остановить это, если бы хотели. Если они позволяют этому случиться…
— То это часть большего плана, — закончила Страдание. — Плана, который мы не видим полностью. Никогда не видим.
— Ты согласна с этим?
Она не ответила сразу. Внизу Джор-Эл гасил свет в лаборатории, его силуэт на мгновение застыл в дверном проёме — учёный, который видел конец и не мог его предотвратить. Его мысли были в хаосе, но его ум держал в узде этот хаос. Искал выход, которого не было. На первый взгляд.
— Я не согласна и не несогласна, — сказала Страдание наконец. — Я просто свидетельствую. Но знаешь что, Михаил? Я начинаю видеть узор. В этом страдании есть… красота. Ужасная, болезненная, но красота.