— Значит, ты со мной не пойдёшь.
— Не могу.
— Тогда ты станешь препятствием.
Страдание дрожала рядом со мной.
— Это… это так больно, — прошептала она. — Разрыв между ними. Чувствуешь? Каждый из них теряет часть себя в этот момент.
Я чувствовал. Даже для меня, архангела, боль их разорванной дружбы была ощутима в воздухе. Для нас, бессмертных, чувства были сильнее чем для них.
План Зода занял четыре недели. Четыре недели лихорадочной работы, мобилизации ресурсов, попыток стабилизировать ядро. Я наблюдал, как лучшие умы Криптона работали без сна, как инженеры опускали огромные зонды в кору планеты, как физики пытались замедлить распад.
Ничего не помогало.
Страдание и я были везде — в лабораториях, где учёные плакали от бессилия; в домах, где семьи прощались на всякий случай; в военных казармах, где солдаты готовились к битве, которую невозможно выиграть.
— Он всё понимает, — сказала Страдание однажды, когда мы наблюдали за Зодом в его командном центре. Генерал сидел один, окружённый экранами с данными, каждый из которых показывал неудачу. — Глубоко внутри он знает, что проиграл. Но не может остановиться.
— Почему?
— Потому что остановиться значит принять. А принятие для него равносильно смерти.
На пятой неделе Совет, которому удалось частично восстановить контроль, послал силы для ареста Зода. Произошла короткая перестрелка — первое настоящее сражение на Криптоне за столетия. Три человека погибли. Для цивилизации, которая почти забыла насилие, это было немыслимой трагедией.
Зода схватили в его командном центре. Он не сопротивлялся — просто стоял, глядя на экраны, которые показывали окончательный провал его плана. Ядро планеты продолжало распадаться. Может быть, даже быстрее из-за их вмешательства.
— Я пытался, — сказал он тихо, когда силы безопасности надевали на него сдерживающие браслеты. — Я пытался спасти нас всех.
— Мы знаем, — ответил командир отряда, и в его голосе была печаль, а не гнев. Он также понимал.
Суд над Зодом и его сторонниками был быстрым. Не потому что Совет желал мести — а потому что времени не оставалось. Каждый день на счету, каждый час мог быть потрачен на подготовку к эвакуации вместо судебных процессов.
Я стоял в зале суда, невидимый свидетель. Страдание была рядом, её присутствие тяжёлым грузом давило на пространство.
— Генерал Дру-Зод, — главный судья смотрел на подсудимого с выражением глубокой скорби. — Вы признаны виновным в государственном перевороте, незаконном захвате власти и действиях, приведших к гибели невинных. Обычно такие преступления караются…
— Я знаю наказание, — прервал Зод. Его голос был спокойным, почти отрешённым. — Фантомная Зона.
— Да. — Судья кивнул. — Вы и ваши двадцать два соратника будете заключены в Фантомную Зону. Там вы проведёте… — Он замолчал, осознав абсурдность того, что собирался сказать.
— Остаток наших жизней? — Зод горько усмехнулся. — В мире, который скоро перестанет существовать, это не такой уж долгий срок.
Тишина в зале была абсолютной.
Страдание положила призрачную руку мне на плечо:
— Ирония, — прошептала она. — Они отправляют его в тюрьму, которая может оказаться единственным местом спасения.
Я вздохнул, понимая её мысль. Фантомная Зона существовала вне нормального пространства, в кармане между измерениями. Когда Криптон взорвётся…
— Они выживут, — сказал я тихо. — Зод и его люди. Единственные криптонцы, кроме…
— Кроме детей, — закончила Страдание, глядя в направлении Дома Эл.
Лара родила через два дня после суда. Я был там, невидимым в родильной палате. Джор-Эл держал руку жены, его лицо было смесью радости и отчаяния.
Ребёнок закричал — сильный, здоровый крик, полный жизни и обещаний. Настоящий крик ребёнка за сотни лет искусственности.
— Кал-Эл, — прошептала Лара, прижимая сына к груди. — Наша надежда.
Страдание стояла в углу комнаты, её тёмная фигура контрастировала с яркими медицинскими огнями.
— Чувствуешь это? — спросила она меня.
— Что?
— Момент, когда страдание трансформируется. — Её голос дрожал. — Они знают, что их мир умирает. Знают, что этот ребёнок может быть последним криптонцем, рождённым естественным путём. Их боль огромна. Но в этот момент боль превращается во что-то другое.