Ребёнок. Это всегда было труднее.
— Зачем ты хочешь показать мне это?
— Потому что не все смерти спокойные, как у Танаки. Некоторые несправедливы. Жестоки. Бессмысленны. И ты должен увидеть это тоже. Увидеть полный спектр.
— Я видел смерти раньше, — возразил я. — Бесчисленные. В войнах, катастрофах, бедствиях.
— Но не так, — сказала Диди. — Не как наблюдатель, который пытается понять. Ты видел их как Воин. Как тот, кто оценивает, кто смотри сверху, думает вмешиваться или нет. Сейчас увидишь их по-другому.
Пространство вокруг начало меняться. Комната растворялась.
— Помни правило, — напомнила Диди. — Не вмешиваться.
— Даже если смогу спасти?
— Особенно если сможешь спасти.
Слова были жестокими. Но я кивнул. Согласился. Потому что понимал — это часть урока. Наблюдать без действия. Видеть без изменения. Но что хотела донести до меня Сестра?
Мы шагнули через измерения.
Больничная палата в Рио-де-Жанейро была ярче, чем комната Танаки. Белые стены. Медицинское оборудование. Запах антисептика и чего-то химического.
На кровати лежала девочка. Маленькая. Худая. Лысая от химиотерапии. Кожа бледная, почти прозрачная.
Рядом сидела седоволосая женщина в душе, который было море горе и сожалений. Мать. Держала руку дочери. Плакала тихо, пытаясь не издавать звуков.
Диди стояла у изножья кровати. Её лицо было грустным.
— Изабелла, — сказала она тихо. — Девочка семи лет. Диагноз поставили полтора года назад. Лечение, и деньги, которые еле собрали не помогло. Опухоль распространилась.
Я подошёл ближе. Посмотрел на девочку.
Семь лет. Это была капля в океане моего существования. Я видел рождение звёзд, которым требовались миллиарды лет, чтобы сформироваться. Наблюдал, как галактики сталкивались в танце, длящемся эоны. Семь лет для меня — это меньше, чем мгновение моргания для смертного.
И всё же это были все семь лет, которые у неё были. Вся её вселенная. От первого вдоха до последнего.
Она была в сознании. Глаза открыты. Большие, карие, смотрели в потолок. Дыхание было затруднённым, каждый вдох давался с усилием. Маленькое тело боролось с тем, чего не могло победить. Мысли заполнили разум.
Я видел войны. Бесчисленные войны. Солдаты, умирающие на полях сражений, знали, почему страдают. Они выбрали путь воина. Приняли риск. Даже если смерть была жестокой, в ней была своя логика. Порядок. Причина и следствие.
Но это? Ребёнок, который ничего не выбирал? Который просто родился и начал жить, как положено по плану? Где здесь порядок? Где справедливость?
— Сколько? — спросил я, и голос прозвучал ровнее, чем я чувствовал.
— Минуты, — ответила Диди. — Может быть час. Организм отключается. Скоро сердце остановится.
Минуты. У этой вселенной были миллиарды лет впереди. У этой девочки — минуты.
Мать прижала руку дочери к губам. Целовала пальцы. Шептала что-то по-португальски. Я понимал слова — знал все языки, созданные с начала времён — но тон был ясен без перевода. Молитвы. Мольбы. Отчаянные попытки удержать то, что уходило из её рук.
Молитвы к кому? К Отцу? Он не ответит. Он никогда не отвечал напрямую. Это было не его способ. У него был План. Великий, непостижимый План, который я защищал миллиарды лет.
И сейчас я смотрел на семилетнюю девочку, умирающую от рака, и не мог увидеть, как это вписывается в какой-либо план, который имел бы смысл.
— Мама, — голос девочки был тихим. Еле слышимым.
Женщина подняла голову.
— Да, любовь моя?
— Больно.
Два простых слова. Но они пронзили что-то во мне. Что-то, о чём я не знал, что оно существует.
Я был Светом. Я сражался с Люцифером в битве, которая длилась тысячелетия. Я стоял против Греха во всех её формах. Я никогда не отступал. Никогда не сомневался. Никогда не чувствовал слабости перед лицом врага.
Но эти два слова — «больно» — из уст ребёнка, который не понимал, почему страдает…
Что-то ударило внутри меня.
Слёзы полились сильнее по лицу матери.
— Знаю, детка. Знаю. Скоро пройдёт. Скоро станет лучше.
— Обещаешь?
— Обещаю.
Ложь. Добрая ложь, которую матери говорят детям, чтобы успокоить. Но ложь тем не менее.