Мать знала. Видел это в её глазах. Она знала, что обещает то, чего не может дать. Что её дочь не станет лучше. Что боль закончится только одним способом.
И всё же она лгала. Потому что любила. Потому что не могла вынести мысли о том, что её ребёнок умрёт, зная правду.
Любовь. Странная вещь, всегда это знал. С высоты Серебряного Города я наблюдал её у смертных всю историю. Видел, как она заставляла их делать иррациональные вещи. Жертвовать собой. Страдать добровольно. Цепляться за надежду, когда логика говорила, что её нет.
Я никогда не понимал её. Как Архангел, я был создан для служения. Для порядка. Для выполнения воли Отца. Любовь не была частью моей функции.
Но смотря на мать, держащую умирающего ребёнка, я начал понимать почему смертные ценили её так высоко.
И почему её потеря была такой разрушительной.
Я почувствовал гнев. Неожиданный. Острый. Как лезвие, проходящее через то спокойствие, которое я носил как броню миллиарды лет.
Гнев на что? На болезнь? На случайность клеточных мутаций, которые создали рак? Это было бессмысленно. Болезнь не была разумной. Не была злой. Просто была.
На мир? На систему, которая позволяла детям страдать? Но мир был создан. Если гневаться на мир, значит гневаться на…
Нет. Не могу.
Но гнев рос.
Почему? Почему ребёнок должен страдать так? Какой смысл в этой боли? В этой несправедливости?
Я видел демонов. Существ чистого зла, которые выбрали тьму сознательно. Их грехи были сознательными. Я сражался с ними без колебаний. Уничтожал. Их страдание имело смысл. Они выбрали свой путь.
Но она? Эта маленькая девочка, которая ничего не выбирала, кроме как родиться? Которая просто хотела играть с игрушками и учиться в школе и обнимать свою мать?
ГДЕ СПРАВЕДЛИВОСТЬ!?
Свет вспыхнул вокруг меня. Неконтролируемо. Стены палаты задрожали от моего гнева Сути, пытающейся вырваться наружу.
Диди посмотрела на меня. Прочитала меня и мои чувства.
— Михаил, — сказала она тихо, но настойчиво.
Взмахом руки сестра погасила свет. Успокоила вибрации. Защитила смертных от того, что могло бы разрушить их разумы, если бы они почувствовали это.
Я сжал кулаки. Сосредоточился. Загнал гнев внутрь.
Но он не ушёл. Просто притаился. Ждал. Чего-то неясного. До конца непонятного.
Диди подошла ближе.
— Отец мог предотвратить это, — сказал я, и слова прозвучали как обвинение. — У него есть сила. Власть над каждым атомом Творения. Один взмах руки, и эта девочка была бы здорова. Это ничего бы ему не стоило. Меньше чем ничего.
Я повернулся к сестре.
— Так почему? Почему он позволяет это? Какой великий План требует, чтобы семилетние дети умирали от рака? Объясни мне это! Объясни, как это справедливо!
Диди смотрела на меня спокойно. Без осуждения. Просто ждала, пока буря эмоций пройдёт.
— Не знаю, — сказала она наконец пожав плечами. — Честно говоря брат, никогда не понимала этой части Плана. Почему дети умирают. Почему невинные страдают. Это одна из тех вещей, которые даже я, видящая каждую смерть с начала времён, не могу объяснить.
— Тогда, может быть, нет объяснения, — слова вырвались прежде, чем я смог их остановить. — Может быть, это просто жестокость. Бессмысленная, случайная жестокость, которую мы пытаемся оправдать словами о Плане и высшей цели.
Диди не ответила. Просто смотрела.
И в её молчании я услышал то, что она не говорила: может быть, ты прав.
Мысль была ужасающей. Если не было причины… если страдание детей было просто побочным эффектом системы, которая не заботилась о справедливости…
Тогда что я защищал все эти миллиарды лет?
Девочка закрыла глаза. Лицо скривилось от боли.
— Мама… так больно…
Женщина обняла дочь. Прижала к себе. Тело девочки было таким маленьким в её руках. Таким хрупким.
— Прости, детка. Прости, что не могу забрать это. Прости, что не могу сделать лучше.
Бессильность. Я видел её в каждой линии тела матери. Она бы отдала всё — душу, жизнь, свою вечность — чтобы спасти свою дочь. Но не могла. Просто не могла.
А я? Я мог. У меня была сила. Власть, которую смертные не могли даже вообразить. Я мог войти в это тело, исцелить каждую раковую клетку, восстановить то, что было сломано. Это заняло бы мгновение.