— Не могу коснуться.
— Прости, — Диди присела рядом. — Больше не можешь. Ты не в том же мире теперь.
Девочка посмотрела на свои руки. Светящиеся. Полупрозрачные. Поднесла одну к лицу, разглядывая с детским любопытством.
— Я призрак?
— Нет. Ты душа. Следующий этап жизни.
— Это значит, я мертва.
— Да.
Изабелла обдумала это несколько секунд. Её лицо было серьёзным, сосредоточенным. Потом кивнула, как будто приняла решение.
— Хорошо. Не так страшно, как думала.
Такое простое принятие. Такая лёгкость.
Взрослые боролись со смертью. Цеплялись за жизнь. Отрицали, гневались, торговались. Проходили через все стадии, о которых смертные психологи писали.
Но дети? Они просто принимали. Адаптировались. Двигались дальше.
Может быть, потому что не имели десятилетий привычек и ожиданий. Или, может быть, потому что были ближе к тому состоянию, из которого пришли. До рождения. До физической формы.
Она повернулась ко мне. Увидела впервые. Её глаза расширились.
— Кто это?
— Мой брат, — ответила Диди. — Михаил.
— Привет, Михаил.
Она улыбнулась. Яркая, чистая улыбка, которая не несла ничего, кроме радости от отсутствия боли.
Я попытался улыбнуться в ответ. Не уверен, насколько успешно получилось. Эмоции бурлили слишком близко к поверхности.
— Привет, Изабелла.
Девочка наклонила голову, изучая меня с тем пронзительным взглядом, который иногда есть у детей. Видящим больше, чем должны.
— Ты грустный. Почему?
Вопрос застал врасплох. Она должна была быть поглощена своей собственной ситуацией. Своей собственной смертью. Но вместо этого беспокоилась о чувствах незнакомца.
— Я… не грустный.
— Грустный, — настояла она. — Вижу это. В твоих глазах. Ты грустный, злой и потерянный.
Злой. Она видела это. Ребёнок, который только что умер, видел гнев, который я думал, что спрятал.
— Может быть, — признал я сквозь губы после паузы.
— Почему?
Простой вопрос. Детский. Но ответ был сложным.
Потому что смотрел на несправедливость Творения. Потому что видел невинного ребёнка, страдающего без причины. Потому что всё, во что верил миллиарды лет, рассыпалось перед моими глазами.
Но не мог сказать ей это.
— Потому что не знаю, что делать. Кем быть.
Изабелла подумала. Её лицо было серьёзным, сосредоточенным.
— Мама говорила мне, когда я не знала, что делать в школе. Сказала, просто сделай лучшее, что можешь. Попробуй разные вещи. Найдёшь то, что работает.
Простой совет. Детский. Мудрость из уст ребёнка, который никогда не пойдёт в школу снова. Никогда не вырастет, чтобы использовать эту мудрость.
— Спасибо, — сказал я, и голос прозвучал грубо.
Девочка улыбнулась. Потом повернулась к Диди.
— Куда мы идём?
— Туда, где тебя ждут, — ответила Диди. — Твоя бабушка, которая умерла до твоего рождения. Твой дедушка. Другие, кто любил тебя.
— Там будут игрушки?
Диди рассмеялась тихо. Первый звук радости в этой мрачной сцене.
— Да. Много игрушек. И сладости. И всё, что хочешь.
— Даже мороженое на завтрак?
— Даже мороженое на завтрак.
Изабелла просияла.
— Тогда пойдём. Звучит лучше, чем больница.
Она взяла руку Диди. Они начали исчезать, растворяясь в свете, который становился ярче.
Перед тем, как полностью раствориться, Изабелла повернулась ко мне последний раз. Помахала.
— Пока, грустный Михаил. Надеюсь, ты найдёшь то, что ищешь.
Они исчезли.
Я остался в палате. С телом девочки на кровати. С матерью, рыдающей над ней. С братом, пытающимся быть сильным, но ломающимся с каждой секундой. С медсёстрами, которые вбежали, услышав сигнал монитора, и теперь стояли бессильно, зная, что ничего не могут сделать.
Семь лет. Вся её жизнь. Для меня это было даже не мгновением. Микросекунда в океане вечности. Я мог моргнуть, и тысячи таких жизней прошли бы мимо меня незамеченными.
Для неё это было всё. Каждый день. Каждый час. Каждый момент счастья и боли. Вся вселенная, заключённая в семь коротких лет.