И это знание, эта хрупкость, делало каждый момент драгоценным. Каждое объятие. Каждый смех. Каждое «я люблю тебя».
Мы не можем ценить то, что у нас есть, если не знаем, что можем это потерять.
Реализация была… неудобной. Нежеланной.
Потому что если это было правдой, тогда моё существование — вечное, неизменное, без риска потери — было ли оно действительно жизнью? Или просто бесконечным существованием?
Я защищал порядок. Стабильность. Вечность.
Но, может быть, в этом порядке не было жизни. Только застой.
Нет. Нет, это не могло быть правдой. Я служил миллиарды лет. Верил в систему. В План.
Но стоя здесь, в этой больничной палате, смотря на результаты этого Плана…
Сомнения росли. Как трещины в основании здания. Маленькие сейчас, но распространяющиеся. Ослабляющие структуру.
И не мог их остановить.
Диди наблюдала меня. Читала конфликт на моём лице.
— Ты начинаешь понимать, — сказала она тихо.
— Понимать что?
— Почему ты ушёл. Почему Серебряный Город больше не подходил. — Она положила руку на моё плечо. Настоящий контакт на этот раз. Она коснулась моей сути. — Ты меняешься, Михаил. Видишь вещи, которые не видел раньше. Чувствуешь вещи, которые не чувствовал.
— Не хочу меняться, — сказал я, и слова прозвучали как признание поражения.
— Знаю. Но уже меняешься. Вопрос только в том, будешь ли сопротивляться или примешь это.
Она отпустила моё плечо.
— Пойдём. Ещё одна смерть сегодня. Она покажет тебе что-то ещё.
— Не хочу больше видеть, — сказал я устало.
— Знаю. Но нужно. Эта смерть… она важна.
Она протянула руку.
Я посмотрел на семью последний раз. Мать, брат, маленькое тело на кровати. Трагедия, которая повторялась в каждом уголке мира каждый день.
Тысячи детей. Умирающих. Страдающих. Без причины. Без справедливости.
И я ничего не мог сделать. Не должен был делать.
Даже если мог бы спасти Изабеллу, вернуть её к жизни, это нарушило бы баланс. Изменило бы естественный порядок вещей способами, которые имели бы последствия за пределами этого момента.
Урок, который я знал интеллектуально. Который повторял себе миллионы раз за всю историю Творения.
Но чувствовать его эмоционально было другим. Стоять здесь, смотреть на страдание, знать, что имеешь силу остановить его, но не должен…
Это было пыткой. Собственной формой ада.
И гнев горел ярче.
Не на болезнь теперь. Не на случайность. На систему. На Отца, который создал эту систему. На План, который требовал такого страдания.
На себя, за служение этому так долго без вопросов.
Взял руку Диди. Пальцы сжались крепче, чем нужно.
— Куда?
— Франция, — ответила она. — Мужчина средних лет. Автомобильная авария. Мгновенная смерть.
Пространство изменилось. Больница растворилась.
И я унёс гнев с собой. Растущий. Ждущий.
Пространство изменилось.
Глава 34
Миг и мы уже были далеко от того мира, материализовались на обочине дороги. Ночь. Дождь лил сильно, барабаня по асфальту убирая все остальные звуки. Машина была перевёрнута, разбита. Огни аварийных служб мигали красным и синим.
Парамедики работали возле тела. Мужчина лежал на носилках, накрытый одеялом. Лицо закрыто. Уже мёртв.
— Жюль Дюпон, — сказала Диди. — Сорок два года. Ехал домой с работы. Потерял управление на мокрой дороге. Врезался в дерево. Умер мгновенно от травмы шеи.
Я осмотрелся на месте аварии. Следы торможения на асфальте. Разбитое стекло. Искорёженный металл.
— Оставил кого-то?
— Оставил. Молодую жену. Двух детей. Мальчик пятнадцать, девочка двенадцать.
Душа мужчины стояла рядом с телом. Смотрела на парамедиков, работающих над ним. На его лице было замешательство.
— Я не понимаю, — говорил он. — Что произошло? Одну секунду я ехал, следующую… здесь. Почему я здесь?
Диди подошла к нему.
— Жюль.
Он повернулся резко.
— Кто ты?
— Смерть коли быть.