— Посмотреть на мир? — Аменадиэль нахмурился. — Ты имеешь в виду…
— Я имею в виду изучить людей, — сказал я, садясь на край разрушенного контейнера. — Понять, что они стали, как они живут, почему они делают выбор, который делают. Ты видишь только их грехи, брат мой. Но есть и нечто большее. Как я успел понять.
— Их грехи — это всё, что имеет значение! — Аменадиэль вспылил, его крылья раскрылись от эмоций. — Посмотри на них, Михаил! Они убивают друг друга за деньги, за власть, за развлечения! Они отравляют свои тела наркотиками, предают тех, кто их любит, лгут, крадут, прелюбодействуют! Они хуже, чем были тысячелетие назад! А ещё эти демоны…
— И всё же, — я спокойно ответил, — сегодня ночью один из них стоял на краю крыши, готовый покончить с собой из-за чувства вины. Он думал, что его семье будет лучше без него. Когда я показал ему, что он ошибается, он выбрал жизнь. Выбрал любовь.
Аменадиэль замолчал, обрабатывая мои слова.
— Ты спас самоубийцу? — спросил он наконец, убрав крылья.
— Я спас человека, который потерял надежду, — поправил я. — И знаешь, что? В его душе было больше света после этого разговора, чем в некоторых бывших ангелах, которых я встречал.
— Но это исключение…
— Нет, Аменадиэль, — я встал и подошёл к нему. — Это правило. Люди способны на невероятную тьму, это правда. Но они также способны на невероятный свет. И именно эта способность выбирать, эта борьба между светом и тьмой в каждой душе, делает их особенными.
— Отец дал им свободную волю, — пробормотал Аменадиэль. — И они используют её во зло.
— Иногда да, — согласился я. — Но посмотри на альтернативу. Посмотри на нас, ангелов. Мы совершенны в своём послушании, не так ли? Мы никогда не грешим, никогда не сомневаемся, никогда не делаем ошибок.
Аменадиэль кивнул.
— И всё же, — продолжил я, — Один из нас возгордился и пал. После покинул свой пост в Аду и играет владельца ночного клуба. Третий стоит здесь и сомневается в мудрости Отца.
Мой брат вздрогнул.
— Я не сомневаюсь…
— Конечно сомневаешься, — мягко сказал я. — И знаешь… Это хорошо. Сомнения означают, что ты думаешь. А мышление — это первый шаг к пониманию.
Мы пошли прочь от складов, углубляясь в ночной город. Я скрыл нас от людского взора. Вокруг нас кипела жизнь — машины везли людей домой к семьям, в барах смеялись друзья, в больницах врачи боролись за жизни пациентов, в домах родители читали детям сказки на ночь.
— Расскажи мне о том человеке, которого ты спас, — попросил Аменадиэль после долгого молчания. Мы наблюдали за людьми. — О том, что стоял на крыше.
Я рассказал ему о Дэниеле Харрисоне. О его отчаянии, о его любви к семье, о том, как одна ошибка чуть не стоила ему всего. О том, как любовь жены и дочери оказалась сильнее стыда и вины.
— И ты думаешь, что он больше не согрешит? — спросил Аменадиэль скептически.
— Конечно согрешит, — рассмеялся я. — Он человек. Но теперь он знает, что грех — это не конец истории. Это просто препятствие, которое можно преодолеть. Урок, который можно выучить. Шанс стать лучше.
— А если он не научится? Если он повторит свои ошибки?
— Тогда у него будет ещё один шанс. И ещё один. Отец терпелив, брат мой. Более терпелив, чем мы можем понять.
Мы остановились на мосту над автострадой. Внизу потоком текли машины, каждая несла людей с их надеждами, страхами, радостями и печалями.
— Тридцать лет назад всё было по-другому, — тихо сказал Аменадиэль. — Они были… проще. Их грехи были понятными. Жадность, гнев, похоть — всё очевидно. А теперь…
— А теперь их мир стал сложнее, — закончил я. — У них есть инструменты, которые могут соединить их с любым человеком на планете, но они чувствуют себя более одинокими, чем когда-либо. У них есть доступ к любой информации в мире, но они не знают, чему верить. У них есть развлечения на любой вкус, но они скучают и чувствуют пустоту.
— Тогда зачем Отец позволил им развиваться таким образом? — в голосе Аменадиэля звучало настоящее недоумение. — Зачем дал им технологии, которые только усложняют их выбор?
Я улыбнулся.
— А ты помнишь, как мы реагировали, когда Отец дал им огонь? Мы говорили, что они сожгут себя и всё вокруг. Когда Он дал им письменность, мы беспокоились, что они будут записывать только ложь. Когда Он дал им медицину, мы думали, что они попытаются играть в богов.