Люцифер показал мне свои творения. Он создавал не только звёзды и планеты — он лепил красоту ради красоты. Кольца из кристаллизованного света, танцующие в пустом космосе. Туманности, которые пели на частотах. Кометы с хвостами из застывшего огня.
— Отец дал нам способность творить, — объяснял он. — Почему мы должны ограничиваться только теоретическим?
Его творения были прекрасны, но в них было что-то беспокоящее. Слишком много личности, слишком мало следования плану. Отец никогда прямо не запрещал творчество ради творчества, но и не поощрял его.
Другие архангелы появились позже. Гавриил материализовался в сиянии чистого света, его присутствие успокаивало душу. Он был вестником, созданным нести волю Отца, и никогда не сомневался в правильности приказов.
Рафаил пришёл с ароматом целебных трав. Его руки могли исцелить любую рану, восстановить любое разрушение. Он говорил мало, но, когда открывал рот, его слова были как бальзам на душу.
Уриил явился в огне и молниях. Архангел суда, его меч мог разрезать саму истину от лжи. Его глаза пылали огнём справедливости, не знающей пощады.
Каждый из них был совершенен в своей роли. Они выполняли волю Отца без колебаний, радовались служению, находили счастье в исполнении долга. Почему же я не мог избавиться от ощущения, что чего-то не хватает?
Чего-то важного.
Может быть, дело было в том, как они смотрели на Люцифера. С уважением, но и с опаской. Его вопросы беспокоили их так же, как меня. Его стремление понять казалось им дерзостью.
— Он слишком много думает, — сказал мне как-то Гавриил. — Размышления могут завести не туда.
— Куда «не туда»? — спросил я.
— К сомнениям. А сомнения — к непослушанию.
Я посмотрел на Люцифера, который в тот момент переставлял звёзды в созвездии, добиваясь идеальной симметрии. Непослушание? Мой брат, который творил красоту из ничего? Это казалось невозможным.
Но зерно беспокойства было посеяно.
Ангелы заполнили Серебряный Город постепенно. Сначала появились серафимы — шестикрылые создания, чья единственная цель была славить Отца. Они парили вокруг Его трона, не переставая петь: «Свет, свет, свет!» Их голоса сливались в хор, от которого дрожали стены дворца.
Херувимы прилетели следом — стражи божественных тайн, многоликие и многоглазые. Они охраняли входы в самые священные части города, пропуская только тех, кому Отец дал разрешение. Там ничего не хранилось, но я знал, что Отцу зачем-то надо было это сделать.
Простые ангелы были проще и понятней. Они выполняли повседневные задачи — поддерживали чистоту в залах, следили за тем, чтобы механизмы реальности работали правильно, разносили послания между архангелами. Их лица светились счастьем служения.
Я смотрел на них и завидовал их простоте. Им не нужно было задаваться вопросами. Их вера была абсолютной, их преданность — неколебимой. Они знали своё место в мироздании и были довольны им.
Почему же я, первый из созданных, чувствовал себя потерянным среди них?
Люцифер изменился после прихода других. Его улыбки стали реже, взгляд — задумчивее. Он проводил больше времени в одиночестве, создавая всё более странные творения. Планету из чистого звука. Звезду, которая светила только влюблённым. Галактику, где время текло назад.
— Что ты пытаешься доказать? — спросил его однажды.
— Что мы больше, чем просто инструменты, — ответил он. — Что в нас есть искра самого Отца, и мы имеем право использовать её.
— Но мы и так используем её. Каждый день, выполняя Его волю.
— Его волю, — повторил Люцифер с горечью. — А где наша воля, брат? Где наш выбор?
— Мы выбираем служить Ему, — сказал я, но слова прозвучали неубедительно даже для меня.
— Действительно выбираем? Или просто не знаем другого пути?
Я не ответил. Ответа у меня не было.
Восстание началось не с битвы, а с речи. Люцифер собрал ангелов в главном зале и говорил о свободе, о праве выбора, о том, что слепое послушание — не добродетель, а рабство. Треть воинства небесного внимала ему с восхищением. Остальные смотрели с ужасом.
Я стоял у трона Отца и чувствовал, как моё существо разрывается на части. Люцифер был неправ — но в его словах была правда, которую я не хотел признавать. Мы действительно никогда не выбирали. Нам была дана природа, которая делала послушание естественным, но был ли это настоящий выбор?