Аменадиэль нахмурился, вспоминая.
— И что же? — спросил он. — Разве мы ошибались? Они использовали огонь для войн, письменность для пропаганды, медицину для создания биологического оружия.
— Да, — согласился я. — И они также использовали огонь, чтобы согреться и приготовить пищу. Письменность, чтобы сохранить знания и выразить любовь. Медицину, чтобы исцелять и спасать жизни. Видишь закономерность?
Аменадиэль молчал, обдумывая мои слова.
— Каждый дар может стать благословением или проклятием, — продолжил я. — Зависит от того, как его используют. И это верно не только для людей, брат мой. Вспомни Люцифера. Он был наделён силой, умом, мудростью. Светом. Он мог стать величайшим из нас. Но он выбрал гордыню.
— Люцифер… — Аменадиэль произнёс имя нашего брата с болью. — Я видел его сегодня. Он отказывается возвращаться в Ад. Говорит, что ему всё равно, что происходит с заключёнными душами.
— Но тебе не всё равно, — заметил я. — Иначе ты бы не пришёл сюда.
— Я выполняю приказ Отца.
— Нет, — покачал я головой. — Если бы ты просто выполнял приказ, то схватил бы Люцифера силой и притащил обратно в Ад. У тебя хватило бы сил. Он бы не сопротивлялся, я знаю. Но вместо этого ты пытаешься убедить его. Пытаешься понять.
Аменадиэль повернулся ко мне, в его глазах читалось удивление.
— Ты следил за мной всё это время?
— Часть времени, — признался я. — И видел, как ты смотришь на людей. Не только на их грехи. На них самих. Ты должен начинать понимать, что они не просто испорченные создания, которых нужно судить. Они… сложные.
— Сложные, — повторил Аменадиэль, будто пробуя это слово на вкус. — Да, именно это слово подходит. Но сложность не оправдывает грех, Михаил.
— Нет, не оправдывает, — согласился я. — Но она объясняет его. И понимание — это первый шаг к прощению.
— Прощению? — Аменадиэль резко повернулся ко мне. — Ты говоришь о прощении убийц, воров, насильников?
— Я говорю о понимании того, что превратило их в убийц, воров и насильников, — терпеливо ответил я. — О том, что, если бы мы понимали причины, мы могли бы предотвратить преступления, а не просто наказывать за них.
— Но справедливость…
— Справедливость важна, — перебил я. — Но милосердие важнее. Отец показал нам это, когда не уничтожил человечество после грехопадения. Когда дал им шанс на искупление.
Аменадиэль опустил голову, его крылья медленно сложились за спиной.
— Я не знаю, как это сделать, — тихо признался он. — Как смотреть на их грехи и не чувствовать гнев. Как видеть их страдания и не пытаться исправить всё силой.
— Начни с малого, — посоветовал я. — Найди одного человека. Одного, чья история тронет твоё сердце. Узнай его, пойми его выбор, помоги ему не через наказание, а через понимание.
— Как ты сделал с тем человеком на крыше?
— Именно так.
Мы снова пошли по улицам, и я видел, как Аменадиэль пытался смотреть на людей новыми глазами. Не как судья, а как брат, пытающийся понять.
— Михаил, — сказал он наконец, — а что ты думаешь о Люцифере? О его отказе возвращаться в Ад?
Я долго молчал, обдумывая ответ.
— Я думаю, наш брат тоже ищет своё место в этом мире, — сказал я наконец. — И возможно, его место не в Аду. По крайней мере, не сейчас.
— Но Ад без правителя…
— Найдёт другого правителя, — закончил я. — Или научится обходиться без него. Зло не исчезнет, если Люцифер вернётся. И не усилится, если он останется здесь.
— Отец так не думает.
— Отец думает по-своему. И у Него есть план, который мы не всегда понимаем. Но я верю, что в этом плане есть место и для блудного сына, который ищет путь домой по-своему.
Аменадиэль остановился посреди улицы, заставив меня остановиться тоже.
— Ты изменился, Михаил, — сказал он с удивлением в голосе. — Ты стал… мягче. Более человечным.
— Возможно, — улыбнулся я. — Возможно, это то, что происходит, когда проводишь время среди людей. Их человечность заразительна.
— И ты думаешь, это хорошо?
— Я думаю, это необходимо, — ответил я серьёзно. — Если мы хотим действительно служить Отцу и Его творениям, мы должны понимать их. А понимание требует не только наблюдения, но и сопереживания.