Адская земля вокруг её лица задрожала, откликаясь на интенсивность её эмоций.
— И тогда… тогда появился он, — прошептала она.
— Кто?
— Человек в красном костюме. Очень красивый, очень обаятельный. Сказал, что его зовут Луис, и что он понимает мою боль. Что он тоже когда-то служил несправедливому господину и знает, каково это — разочароваться в том, во что верил всю жизнь.
Я сосредоточился, позволяя сознанию войти в состояние Всезнание. События, прошлое, действия. Вот девочка умирает. Вот Адель кричит. И вот он. Азазель. Конечно же, это был он. Мой падший брат всегда появлялся именно в такие моменты — когда души балансировали на краю между верой и отчаянием.
— Он предложил тебе сделку, — сказал я, и это не был вопрос.
— Не сразу. Сначала просто разговаривал со мной. Был таким понимающим, таким сочувствующим. Говорил правильные слова в правильные моменты. И постепенно убедил меня, что я имею право на месть.
— Месть? За что?
— За Эмму. За всех тех детей, которые умирают, не получив помощи от равнодушного Бога. Луис сказал, что есть способ наказать Творца за Его безразличие — нужно просто показать Ему, что люди способны быть лучше своего создателя.
Я закрыл глаза, представляя, как искусно мой брат плёл свои сети. Обращение к благородным побуждениям, превращение любви к людям в ненависть к Богу, использование горя как топлива для гнева.
— И какую цену он назвал за эту возможность?
— Мою душу, — ответила Адель без колебаний. — Но это показалось мне справедливой платой. Если моя погибель поможет хотя бы одному ребёнку избежать мучений, которые выпали на долю Эммы, то я была готова заплатить её.
— О, Адель… — вздохнул я, понимая всю трагичность ситуации. — Ты понимаешь теперь, что он тебя обманул? Что твоя смерть не спасла ни одного ребёнка? Что ты просто стала ещё одной жертвой его манипуляций?
Новые слёзы потекли по её щекам.
— Да, — прошептала она. — Да, я поняла это слишком поздно. Когда оказалась здесь и увидела, что представляет собой его "справедливость". Здесь нет благородной мести, нет справедливого наказания. Здесь только боль ради боли.
— Но почему ты согласилась на сделку? — настаивал я. — После нашего разговора, после того как ты почувствовала свет… Неужели ты не помнила о нём?
— Помнила, — ответила она. — Но Луис сказал, что тот свет был иллюзией. Что ты был послан, чтобы успокоить меня, дать мне ложную надежду, а потом наблюдать, как я снова сломаюсь. Он сказал, что это типично для Бога — дразнить людей призраком счастья, а потом отнимать его.
Мастерский ход. Азазель использовал мою помощь против меня самого, превратив акт милосердия в доказательство жестокости. И Адель, в состоянии горя и отчаяния, поверила ему.
— Он солгал тебе, — сказал я твёрдо. — Тот свет был настоящим. Твоё желание помочь детям было искренним. А то, что случилось с Эммой… — я помедлил, подбирая слова. — Смерть — это часть жизни, Адель. Даже самая искренняя молитва не может отменить естественный порядок вещей. Но это не означает, что Бог не слышит нас или не любит нас.
— Тогда где же Он был, когда Эмма умирала? — спросила она с горечью. — Где был, когда я молила Его о помощи?
— Он был там же, где и ты, — ответил я мягко. — В её последние минуты Эмма не была одна. Она была в объятиях человека, который любил её всем сердцем. Разве это не ответ на молитву? Не твою молитву о её спасении, а её молитву о том, чтобы не умереть в одиночестве?
Адель смотрела на меня широко открытыми глазами, и я видел, как в её сознании борются понимание и отчаяние.
— Бог не всегда даёт нам то, о чём мы просим, — продолжал я. — Но Он всегда даёт нам то, что нам нужно. Иногда это исцеление, иногда — сила вынести боль. А иногда — просто любящие руки в последние мгновения жизни.
— Но тогда получается, что я предала её память, — прошептала Адель. — Вместо того чтобы продолжить помогать другим детям в её честь, я выбрала месть и самоуничтожение.
— Да, — сказал я честно. — Но это не конец твоей истории, Адель. Даже здесь, даже в Аду, у тебя есть выбор. Ты можешь продолжать винить себя и страдать, или… — я наклонился ближе к её лицу, — ты можешь раскаяться. По-настоящему раскаяться, не из страха наказания, а из понимания того, что выбрала неправильный путь.