Он положил папку обратно:
— Что я должен делать? Одобрить заявку и смотреть, как благородная идея превращается в трагедию? Или отказать, основываясь на знании, которого у меня быть не должно?
— Ты должен дать ему возможность выбрать, — ответил спокойно.
— Выбрать что? Он не знает о своей проблеме. Его окружение не знает. Только я знаю. И моё знание делает меня ответственным за последствия любого решения.
Азазель подошёл к шкафу и достал из него бутылку воды. Налил в два стакана и протянул один мне.
— Ты знаешь, что самое странное в этой работе? — спросил он, делая глоток и ставя не принятой стакан на стол. — Люди думают, что бюрократия — это препятствие. Зло, которое мешает им жить. Но на самом деле это система фильтров. Она отсеивает тех, кто не готов бороться за свою мечту.
Он вернулся к окну:
— Каждый день ко мне приходят люди с идеями. Большинство хотят, чтобы им всё досталось легко. Они злятся на сложные формы, на требования, на проверки. И уходят. А остаются те, кто действительно готов работать над своей целью.
— И ты решаешь, кто достоин, а кто нет? — спросил я.
— Нет, — он покачал головой. — Они решают сами. Я просто наблюдаю и иногда… подталкиваю в правильную сторону.
Воздух в кабинете становился всё более напряжённым. Я чувствовал, как моя истинная природа начинает проступать сквозь человеческую форму. Люминесцентные лампы на потолке начали мерцать.
— Покажи мне, — сказал я. — Покажи мне одного человека, судьбу которого ты изменил к лучшему.
Азазель улыбнулся — первый раз за всё время нашего разговора его улыбка была искренней.
— Хорошо, — сказал он и протянул руку к одной из папок. — Марина Кузнецова. Тридцать два года, разведена, воспитывает дочь-подростка одна. Хочет создать центр поддержки матерей-одиночек. Заявка технически правильная, но у неё нет стартового капитала, нет помещения, нет связей в правительстве.
Он открыл папку и показал мне фотографию — женщина с усталыми глазами, но решительным выражением лица.
— По всем формальным критериям её проект обречён на провал. Любой разумный чиновник отказал бы ей, чтобы не тратить её время и государственные ресурсы. Но я видел её будущее. Видел, как через пять лет её центр помогает тысячам женщин. Видел, как её дочь, вдохновлённая примером матери, становится социальным работником.
— И что ты сделал?
— Одобрил заявку. И порекомендовал её кандидатуру для государственного гранта. Не использовал принуждение, не изменил чужих решений. Просто… дал нужную информацию нужным людям в нужное время.
Лампы над нами затрещали и погасли. В кабинете остался только тусклый свет из окна.
— Ты нарушил Правила, — сказал я тихо.
— Нарушил? — Азазель рассмеялся, но смех был горьким. — Михаил, ты создал эти правила в другую эпоху. Когда мир был проще, когда вмешательство означало явления ангелов пастухам или низведение огня с небес. Но мир изменился. Теперь судьбы людей решаются не в храмах, а в офисах. Не молитвами, а документами.
Он жестом обвёл кабинет:
— Каждый день через этот стол проходят сотни решений, которые повлияют на жизни тысяч людей. И ты хочешь, чтобы я игнорировал свои способности? Притворялся обычным чиновником, когда могу видеть последствия каждого выбора?
— Хочу, чтобы ты позволил людям жить их собственную жизнь, — ответил я.
— Даже если эта жизнь будет полна страданий, которых можно избежать?
— Даже тогда. Потому что только тогда их радость будет настоящей.
Азазель долго смотрел на меня в тусклом свете, льющемся из окна. Потом медленно кивнул.
— Я понимаю твою точку зрения, — сказал он. — Действительно понимаю. Но не могу согласиться.
Он снял очки и положил их на стол. Когда поднял голову, его глаза полыхали огнём.
— Семь лет я прожил среди них, Михаил. Семь лет видел их изнутри. Их страхи, надежды, мечты. Я знаю цену каждой слезы, каждой улыбки. И не могу стоять в стороне, когда способен помочь.
— Тогда нам не о чём говорить, — сказал я и сделал шаг назад.