Я отошёл от него, чувствуя, как растёт напряжение между нами. Воздух начал потрескивать от пересекающихся силовых полей наших аур. Внизу, в городе, начали мерцать уличные фонари, реагируя на наши эмоции.
— Нет, — сказал я решительно. — Я не буду участвовать в заговоре против Матери.
— Даже если это означает спасение всего Творения?
— Даже тогда, — я развернулся к нему лицом. — Разрушение, ты не понимаешь. Мать — не враг. Она не зло, которое нужно победить. Она — часть того же целого, частью которого являемся мы.
— Часть, которая может уничтожить всё остальное!
— Или создать что-то новое! — крикнул я в ответ.
Наши голоса эхом отразились от стеклянных стен небоскрёба. Где-то далеко внизу заскулили автомобильные сигнализации, активированные вибрациями нашего спора.
Разрушение медленно покачал головой:
— Ты изменился, Михаил. Раньше ты был Мечом Божьим, защитником Творения. А теперь…
— А теперь я понял, что защита не всегда означает войну, — перебил я его. — Выбор может быть. После встречи с Матерью, после разговора с Ней… я понял, что наши отношения с Ней строились на недопонимании.
— Недопонимании? — он рассмеялся, но смех прозвучал зловеще. — Михаил, Она пыталась поглотить весь Рай, когда пыталась вырваться в первый раз!
— Потому что не понимала, что это такое! — воскликнул я не понимая, почему тот видит только одну грань. — Для Неё Творение было чем-то чуждым, созданным без Её участия. Но теперь, когда Она изучила его, когда поняла…
— Поняла, что? — Разрушение сделал шаг ко мне, и асфальт под его ногами начал трескаться. — Как это уничтожить более эффективно?
— Как это сохранить!
Слова вырвались из меня прежде, чем я смог их обдумать. Но, произнеся их, я понял, что это правда. В глубине души я чувствовал: Мать не хотела разрушать Творение. Она хотела понять его, стать его частью.
Разрушение остановился, его глаза расширились от удивления:
— Ты защищаешь Её.
— Я пытаюсь понять Её, — поправил его.
— Это одно и то же, — он покачал головой. — Михаил, Она очаровала тебя. Как делала это с тысячами других существ на протяжении эонов. Это одна из Её способностей — заставлять других видеть в Ней то, что они хотят видеть.
— Это неправда, — сказал я, но в голосе прозвучала неуверенность. В мыслях пронеслись сомнение.
А что, если это правда? Что, если моё восприятие Матери было искажено Её влиянием? В конце концов, Она была древнее меня, могущественнее, хитрее. Если кто-то и мог манипулировать даже Архангелом…
Но нет. Я помнил наш разговор, помнил искренность в Её голосе, когда Она говорила о желании понять связи между созданиями. Это не могло быть притворством.
Или могло?
— Я вижу сомнения в твоих глазах, — сказал Разрушение мягче. — Это хорошо. Значит, Её влияние ещё не полное.
— Хватит, — я поднял руку, останавливая его. — Даже если ты прав… даже если Мать действительно планирует что-то ужасное… я не могу поднять руку на Неё.
— Почему?
— Потому что это неправильно, — ответ прозвучал просто и окончательно. — Потому что Она — Мать. В самом прямом смысле этого слова. И дети не убивают своих родителей, как бы те ни заблуждались.
Разрушение долго смотрел на меня, потом медленно кивнул:
— Значит, ты не поможешь мне.
— Нет.
— Даже если это означает конец всего?
— Даже тогда.
Он отвернулся от меня, его плечи поникли. В его позе было что-то печальное — древнее существо, которое видело конец бесчисленных миров, стоящее перед лицом самого абсолютного конца из всех возможных.
— Тогда мне придётся действовать одному, — сказал он тихо.
— Разрушение…
— Нет, — он поднял руку, не оборачиваясь. — Всё сказано. Ты сделал свой выбор, я — свой.
Он начал растворяться, его фигура становилась всё менее чёткой. Но в последний момент остановился:
— Михаил, когда всё закончится… когда Творение исчезнет в первобытной Тьме… помни: я пытался это предотвратить.
И он исчез, оставив меня одного на ветреной крыше московского небоскрёба.
Я остался стоять там долго, глядя на огни города и размышляя о его словах. Был ли он прав? Действительно ли Мать планировала уничтожение всего? Или Разрушение, в силу своей природы, просто не мог поверить в возможность созидания?