И как все будет теперь? Теперь, когда Вероника мертва? От этой мысли у него в области желудка словно перевернулся холодный и острый камень. Он вдруг с ужасом понял, что после всего, что случилось этой ночью, он уже не сможет встречаться со Светланой. Это же ясно! Она постоянно будет напоминать ему мертвую Веронику, ее неживые страшные глаза, кровь, вылившуюся из маленького белого уха… Нет-нет, он, быть может, даже не станет встречаться с ней. Совсем. Быстро соберется и уедет…
И тотчас обозвав себя идиотом, понял, что это невозможно, что Веронику придется хоронить и многие хлопоты придется делить со Светланой. А еще он подумал о том, что ведь и Света может предположить, что это он убил ее сестру…
Боже, какой же солнечный и теплый сентябрьский день! И люди вокруг него казались ему счастливыми, бодрыми, радостными, они все куда-то спешили, все жили своей жизнью, именно жили, двигались, говорили, смеялись, а вот он сможет ли когда-нибудь засмеяться? Не убила ли эта картинка с мертвой женой в нем саму жизнь?
Вот он всю ночь твердил следователю, что он не убивал жену. Но они оба понимали — убил. Это он виновен в ее смерти. Это из-за его измены она, не справившись с его предательством и своим отчаянием, выбросилась из окна. И он никогда больше не увидит ее живой, смеющейся, исчезнет из его памяти привычная картинка: вот Вероничка, живая и здоровая, с розовыми щечками, в халатике стоит на кухне у плиты и печет его любимые блинчики… Или, примостившись в кресле возле торшера, в его голубой сорочке, едва прикрывавшей ее белые гладкие колени, читает книгу… Или, сидя на табурете на балконе, с наслаждением курит тонкие коричневые сигаретки. Ей так это шло, она так изящно держала сигарету между вторым и средним пальцами. Пальцы у нее тонкие, длинные. Ей бы пианисткой быть с такими пальцами, а она стала архитектором, работала в архитектурном бюро.
…Светлана буквально налетела на него. Лицо в красных пятнах, нос распух. Ей позвонили и вызвали в следственный комитет. Они пересеклись и словно обожгли друг друга.
— Гера, это ты ее? — спросила она, страдальчески приподняв брови, словно заранее зная, что да, это он убил ее сестру.
— Ты дура, что ли? — Он схватил ее за руки, которыми она, к его удивлению, попыталась еще его и обнять. Да, обнять, причем успев предположить или даже принять, что он убийца. — Она сама. Я все ей рассказал, на чем ты, моя дорогая, кстати говоря, так долго настаивала, и она того… выбросилась… Я пошел за выпивкой, хотел рассказать ей про квартиру, что я переберусь к тебе, а ей оставлю эту…
— Мы с тобой свиньи, Гера, — проговорила Светлана, закрывая руками лицо, словно ей только что и стало стыдно. — Свиньи. Не знаю, как ты, но я себя никогда не прощу. Это конец, ты понимаешь? Конец всему!
— А я говорил тебе, чтобы все оставалось по-прежнему, она бы, может, никогда и не узнала. Но ты хотела замуж. Вы, женщины, всегда хотите замуж. Не надо, не надо мне ничего говорить, понимаю, что это правильно, вы, женщины, так запрограммированы… Вам надо детей рожать. Вот почему вам надо замуж, чтобы был муж, чтобы выжить в этом мире. Но…
Он так и не нашелся, что еще сказать.
— Ладно, я к следователю, как ты понял. Что мне там сказать?
— В смысле? Что ты имеешь в виду?
— Ну, чтобы мы говорили одно и то же…
— Правду, Света! Я ему все рассказал о нас. Врать не было никакого смысла.
— Но мне страшно, Гера. Я боюсь, что вообще не смогу проронить ни слова… Если ты ему все рассказал, то он будет смотреть на меня как на убийцу!
— Света… ничего не бойся. Иди, и пусть уже все поскорее закончится. Хотя постой… Надо бы тебя кое к чему подготовить… — Он сжал кулаки и как-то очень уж глубоко, тяжело вздохнул. — Он покажет тебе фотографию одной мертвой женщины.
— Вероники? — Она нахмурила свои аккуратные, словно нарисованные брови.
— Я бы так и сказал «Вероники». Нет, какой-то совсем незнакомой мне женщины. Ее труп обнаружили рано утром, представь только, на том же месте, где до этого лежала Ника…