Я поднялся, и Клара, словно почувствовав, что я проснулся, или услышав мое шуршание тапок по паркету, пришла в комнату, присела рядом со мной, обняла меня.
— Ничего не бойся и живи так, словно ничего не произошло. Ты понял меня, Сережа? Никому, никому ничего не рассказывай! Ни родителям, ни друзьям.
— А что с сим-картой?
— Сожги ее! — И она отдала мне симку. — Ты понял? Молчи!
Но меня и просить-то не надо было об этом. Родителям я бы точно ничего не рассказал, потому что они родители. А Вальке с Леней не рассказал лишь потому, что по моей вине мы остались без пистолета.
Вот только не думать об этой раненой женщине я не мог. Я должен был убедиться в том, что с ней все в порядке. Я пришел домой (родителей, само собой, не было), открыл компьютер и прочел в интернете, как узнать, куда, в какую больницу увезли женщину, вставил волшебную симку в свой телефон, позвонил в скорую помощь и спросил, куда увезли человека с такого-то адреса, я назвал нашу улицу. И уже через несколько минут я знал адрес больницы.
Все, теперь симка мне была не нужна, я вышел из дома, прихватив папину зажигалку и маленький пинцет, прошел несколько шагов, повернул за угол, в тихое и не просматриваемое камерами место, достал зажигалку и поджег маленький кусочек пластика. Симка свернулась от пламени, затем скукожилась, почернела, и когда остыла, я ее просто раскрошил пальцами.
После этого, вернув в телефон родную симку, я сел на маршрутку и поехал в больницу. Я примерно знал ее местонахождение, как-то раз мы туда ездили вместе с Кларой навестить ее приболевшего мужа.
Но как спросить про эту женщину в регистратуре больницы? Кем представиться? Или же им там до лампочки, кто спрашивает? Но если все же ранение как бы криминальное, тем более огнестрел, то могут и обратить внимание на подростка с озабоченным лицом. Ладно бы я был взрослым, мог бы представиться родственником, к примеру. Но мне тогда было всего тринадцать лет, кем я мог бы назваться? Сыном? А вдруг женщина пришла в себя и ее сейчас допрашивают, а тут я, сын! Иди-ка сюда, дорогой!
Я трясся от страха. Но и уходить не собирался, пока все не узнаю.
Совершенно растерянный и напуганный, я присел на одну из длинных белых скамеек и стал думать, как мне быть дальше. Что предпринимать. Наконец, решившись, я подошел к женщине за регистрационной стойкой и спросил прямо в лоб, рассчитывая, что если мой вопрос вызовет у нее подозрение, то просто выбегу из больницы, да и все!
— Скажите, вот сегодня к вам сюда привезли женщину с огнестрелом, ее ранили… Как ее фамилия? Мне очень надо знать…
— Минуточку, — даже не глядя мне в лицо, женщина принялась листать журнал. — А, вот, нашла.
— Она жива, с ней все в порядке?
Но на этот вопрос я ответа не получил, потому что в холл ворвалось, похоже, целое семейство, человек пятнадцать, с целью узнать состояние родственника, внезапно загремевшего в больницу и теперь ожидавшего операцию. Стоял шум, гвалт, люди, в основном пожилого возраста, перебивая друг друга, постоянно называли фамилию заболевшего, кажется, Кириллов.
Мне не оставалось ничего другого, как вернуться на скамью и дожидаться удобного случая вновь обратиться к регистраторше со своим конкретным вопросом, жива ли Лебедева.
Не помню, сколько времени я провел на этом этаже, наблюдая за тем, что происходит вокруг меня, и понимая, что попал в преддверие самого настоящего ада, где там, за стенами и выше меня, на этажах, люди болеют, страдают и умирают.
И там же я совершенно случайно познакомился с моим ровесником, мальчишкой, который так же, как и я, подойдя к регистраторше и спросив о состоянии своей матери, отошел от нее, пятясь, с закрытыми глазами, и мне пришлось даже подхватить его, чтобы он не зацепился своими огромными кроссовками о порог и не упал.
— Что случилось? — спросил я его.
— Мама… Она умерла. Только что узнал.
Я почувствовал, как все мое тело покрылось мурашками. Волосы на голове зашевелились, словно мне только что сказали о смерти моей мамы. Господи, я тоже закрыл глаза, мысленно уже оказавшись у гроба, где лежала моя красивая мама, но только почему-то с белым, словно сильно напудренным лицом и плотно закрытыми глазами. Вот горе-то, горе!
— Как ее фамилия? — спросил я, сам не зная зачем.
— Лебедева, — проговорил мальчишка, не глядя на меня.
И тут меня словно ударило током. Да, я знаю эти ощущения, когда тебя бьет током. Когда-то со мной это уже случалось. Как-то под Новый год, когда уже не терпелось нарядить елку и мы украсили ее фонариками, перед сном надо было их отключить, то есть выдернуть из розетки шнур. Ну я и потянул, но не за пластиковую гуттаперчевую вилку, а за сам шнур, выдернув его таким образом (это с какой же силой я тянул!) из вилки, разъединив их. Вилка с торчащими из нее оголенными проводками все еще продолжала находиться в «пилоте», тройнике. И я по инерции сунул руку в подъелочную темень, чтобы схватиться за вилку и выдернуть ее, и попал рукой прямо в проводки… Меня пронзила такая острая и какая-то судорожно-опасная боль, что я чуть не потерял сознание!