Если бы она оправилась после этой драмы и пришла в себя, да пусть бы даже и разыграла меня, намереваясь в самое ближайшее время раскрыться, превратив обман в шутку, разве я бы не понял? Но нет, вероятно, ее рана была так глубока, что она не успокоилась бы, пока не наказала меня (а до меня, возможно, целый отряд невинных парней) за все то, что сделал ей какой-то подонок. Быть может, она выбрала меня еще и потому, что я был похож на того парня? Кто теперь знает…
Я смутно помню, как покидал больницу, как пришел домой и убил Олю. А она в ту ночь словно поджидала меня и провоцировала до последней минуты жизни. Перед моими глазами до сих пор стоит ее темный, застывший в недвусмысленной позе силуэт на фоне балкона и ночного фиолетового неба. Опершись руками об ограждение, она беззаботно, казалось, курила, прекрасно осознавая, что я здесь, совсем рядом, ведь это же она сама впустила меня в квартиру. Могла ли она предположить, что я с ней сделаю, увидев ее в такой призывной позе? Может, она нагнулась нарочно, чтобы я, обняв сзади, взял ее грубо, как только возможно, пусть даже и причинив ей боль? Неужели она, уверенная в своем магнетизме, привлекательности, ожидала именно этого, неужели могла допустить, что я простил ее после всего, что она сделала со мной, после той боли, что она причинила мне?! Да, она точно ждала совсем других ударов… Но получила то, что получила.
Я смутно помню, как выносил ее тело из квартиры. Вспомнив, что в нашем подъезде у кого-то идет ремонт и рабочие постоянно выносят огромные мешки со строительным мусором, я и вынес мешок с трупом моей жены, представив себе, что в нем старая битая плитка, обломки штукатурки и рваные обои. Так мне самому было легче спускать все вниз. Правда, когда уже укладывал мешок в багажник машины, отчетливо понимал, кто там. Но понимал и то, что она уже давно не дышит, а потому ничего не чувствует.
Когда я запихивал, можно сказать, тело, надавливая на выступающие части, чтобы крышка багажника хорошенько придавила мой страшный груз, я физически испытывал какую-то муторную слабость и призрачную боль в своем теле в тех местах, как и у трупа, до которых дотрагивались мои руки или крышка багажника. Это было очень странное чувство. До мурашек.
Не помню, в каком магазине я купил саперную лопату.
Я мчался вон из Москвы, петляя по Подмосковью, не зная, где мне лучше остановиться, в каком лесу, чтобы меня никто не увидел. Было раннее утро, накрапывал дождь, и я понимал, что это мое настроение, этот поселившийся во мне кошмар убийцы, не отпустит меня теперь никогда. И что меня будут искать, и найдут, а потом посадят. И жизнь моя будет кончена.
Когда я думал о тюрьме, то уже заранее как бы горевал, скучал по ванне с горячей водой, по возможности в любой момент сбегать в магазин и купить пива и сигарет, по этим невинным благам, которые делали мою жизнь приятной.
Неизвестно, повезет ли мне с соседями по камере, может, меня будут бить.
А чем там кормят? И где я буду стирать свое белье? Чем будет пахнуть тюремное постельное белье?
Закопав тело Оли в лесу, я сначала намеревался вернуться домой и заняться вплотную уборкой. Желание очиститься, отмыться самому и начать жизнь с относительно чистого листа охватило меня, и я мысленно уже купил средства для уборки, тряпки, щетки. Но только мысленно. Потому что, уже выезжая из леса, я вдруг понял, что мне нельзя возвращаться домой. Разве что на полчаса, чтобы забрать деньги, оставшиеся мне в наследство от моей убитой жены, и провернуть еще одно дельце, благодаря которому я, возможно, спасусь от тюрьмы, от ее грязной камеры, вонючей постели и тошнотворной баланды.
Но сделав все это, я снова поехал к лесу (не нарушать же порядок — убийца всегда возвращается на место преступления; и хоть моя жена была убита в квартире, саперной лопаткой я орудовал здесь, в лесу!), остановился, приметив поблизости дачный поселок, свернул к нему и въехал в зеленое (но для меня безрадостное, как и все вокруг) облако садов и уже очень скоро узнал от приветливых и милых (им хорошо, они-то никого не убивали) дачников, кто сдает дачу на лето.