— Где она проживала последнее время, я имею в виду до того, как пропала?
— Как это где? Здесь, у меня, конечно же!
Он был, казалось, удивлен. Но не меньше была удивлена и Женя. Вся нарисованная ею картина последних месяцев Ольги Чумантьевой потекла, как акварель под дождем… Так значит, она не то что не голодала, она жила, что называется, как у Христа за пазухой! Жила у отца в прекрасном доме с прислугой, была сыта, согрета, тогда зачем же прилепилась к этому Маковскому? Зачем он ей вообще был нужен, если она и в деньгах точно не нуждалась?! Зачем пыталась шантажировать Маковского и его друзей, напомнив им историю двадцатилетней давности, причем выдавая себя за жертву, хотя на самом деле к этому делу и отношения-то не имела?! Какой во всем этом был смысл?
— Так значит, она долгое время жила с вами? — протянула она, не зная, о чем говорить с ним дальше, какие вопросы задавать, если он и понятия ни о чем не имеет. — Знаете что, я все-таки расскажу вам про Маковского…
И Женя, уже не в состоянии сдерживать себя, подготавливая почву для дальнейших важных вопросов, начала рассказывать Дождеву о последних днях жизни его дочери, начиная с того момента, как она пришла в ателье Валентина, как поселилась у него, как начала шантажировать ребят…
Дождев слушал молча и даже не пошевелился. Он ничего этого не знал, как не был знаком и со «стрелками».
— Скажите, на что ей могли понадобиться три миллиона? Она что-нибудь говорила вам об этом? Быть может, просила у вас денег?
— Женечка, — наконец со вздохом проговорил Дождев, — мне трудно и тяжело об этом говорить, но моя дочь была не совсем здорова… Думаю, те люди, которые были вовлечены в круг ее общения, ее возлюбленные, друзья, им и в голову не приходило, что она порой бывает не в себе. Я нашел ее не так давно, примерно полтора года назад. Случайно встретился с ее матерью в Нью-Йорке, и она только сейчас, можно сказать, когда Оля уже стала совсем взрослой женщиной, рассказала мне о том, что я ее отец… Ксюша не знала ни номера телефона Оли, ни тем более ее адреса. Я уже по своим каналам узнавал, что Ксения вообще бросила дочь на произвол судьбы… Но я очень быстро нашел дочь. Не понимаю, как Ксения не могла ее найти, ведь Оля оставила свою фамилию, Чумантьева… Понятное дело, что она ее и не искала. Еще не зная, не предполагая, как Оля отреагирует на мое появление в ее жизни, я сам подстроил нашу с ней встречу. Человек, который занимался ее поисками здесь, в Москве, узнал, где она иногда бывает. И мы встретились. И когда я увидел ее, то просто поразился тому, как она вообще выглядит…
— В смысле?
— Она выглядела шикарно! И я подумал тогда, это какой же внутренней силой надо обладать, чтобы выжить здесь, в этом жестоком городе, не имея ни денег, ни жилья, ни матери… Ксения — она летящая, безбашенная и страшная эгоистка… Я вообще не понимаю, почему она скрыла от меня, что у меня есть дочь. Почему не пришла перед тем, как уехать, и не передала мне на руки дочку… Да я бы все для нее сделал!
— А это правда, что, когда вы с Олей встретились, она показала вам фотографию птиц на проводах?
— Вы даже это знаете? Что ж, вот теперь я понимаю, почему Ребров не против того, чтобы вы ему помогали… Вы правы, следователю далеко не все расскажешь… Но это правда! Она показывала мне этих птиц.
— Хорошо, вот вы с ней встретились, но почему же сразу не рассказали ей о том, кто вы, кем ей приходитесь?
— Я решил не торопиться. Она показалась мне такой самостоятельной, такой как бы неприступной… Я боялся, что она оттолкнет меня. Не знаю, как это объяснить… Мне хотелось, чтобы она в первую очередь увидела во мне человека, понимаете?
— Это ошибка, — вырвалось у Жени. — И знаете почему? Потому что, если бы у вас была возможность еще встретиться и вы бы заговорили с ней, то она точно восприняла бы вас как мужчину, и не факт, что захотела бы общаться.
— Да, я тоже думал об этом. Но я следил за ней, вернее не я, а нанятый мной человек…
— Но если он следил за ней, то как же получилось, что, когда она приехала к вам сюда с требованием гонорара за мелодию, охрана ее не пустила?
— Такого не было, что вы!
— А мелодия, та, которая была как бы сочинена птицами на проводах… Это правда, что вы на эту мелодию написали песню?
— Нет, конечно…
— Значит, это одна из ее историй?
— Вероятно.
— Когда же вы созрели для того, чтобы рассказать ей, что вы ее отец? Как встретились?
— В какой-то момент, когда я знал, что она совсем на мели, я просто снова приехал в тот ресторан, где она ужинала кофе с пирожком, и спокойно рассказал ей, кто я. Она не поверила, мы сделали тест… И когда я все же убедил ее в том, что она моя дочь и взял ее к себе, она проплакала несколько дней. Конечно, ей было тяжело. Очень. Примерно с год она привыкала к новой для себя жизни. Но психика ее была уже разрушена… Она хотела увидеть мать. Считала, что та в Америке голодает или вовсе умерла. Я рассказал ей, что ее мать играет в мюзик-холле, что живет с другом, что у нее все более-менее. Но травма, нанесенная ей в юности матерью, ее отъездом, сыграла с Олей злую шутку: не желая поверить в то, что мать бросила ее, она придумала себе настоящую драму или даже трагедию, которая произошла с ее матерью: либо та голодала в Америке, либо ее уже не было в живых. Оле так проще было принять тот факт, что мать вычеркнула ее из жизни. И чем больше проходило времени с тех пор, как мать покинула Россию, тем сильнее она ее любила и жалела. И в тот момент, когда закончились ее собственные скитания, когда исчезла необходимость зарабатывать себе на хлеб своими сказками…