— Мать… Да уж, вот такой вот непонятный и известный факт, который я никак не могу понять и принять — почему дети из неблагополучных семей любят недостойных родителей: алкоголиков, наркоманов, убийц, воров… Что это?
— Я тоже не понимаю, но это действительно так. Бэлла… Казалось бы, мать тебя бросила, по сути, отдала на съедение этой не знающей жалости и милосердия проклятущей и жирной Москве, тебя, невинную красивую девочку… Даже отцу не сообщила о твоем существовании, вот же гадина! Эгоистка! И это же просто чудо какое-то, что Бэлла, нигде не учась и не работая, продавая лишь свою внешность и болезненные фантазии, дожила до тридцати семи лет и могла сохранить свое здоровье и красоту. Ведь она, как рассказывал нам Валя, на удивление молодо выглядела, я правильно понимаю?
— Да, ей на самом деле никогда не дашь столько лет. Хотя разве имею я право так утверждать, когда видела ее только… мертвую… Если уж мы заговорили о ее матери… Там на кладбище была одна женщина, очень худая, высокая, в черном плаще до пят и черной шляпе, лицо под черной вуалью. Дождев сказал мне, что это и есть та самая Соломия Голанская, точнее будет сказать, Вера Чумантьева.
— В черной шляпе?
— Да-да, я знаю, о чем ты сейчас подумала. Лиля, да?
— Да, Лиля рассказывала нам, что Берту, как звала она Ольгу, посещали призраки…
— Да, что она просыпалась ночью, а рядом с ее кроватью стояла женщина во всем черном и в черной шляпе. И что она полагала, что это призрак ее покойной матери. Она считала, что раз мать не дает о себе знать, значит, она умерла.
— Она до последнего ее оправдывала… Ей так было легче жить.
— Получается, что она, я имею в виду Ольгу, на самом деле обладала некоторыми способностями, видишь, четко описала Лиле эту картину — призрак матери…
— Или же предчувствовала свою смерть… Получается, что Соломия узнала о смерти своей дочери от Дождева, скорее всего, он и оплатил ее поездку… — вздохнула Женя. — И это при том, что в смерти Ольги, по сути, виновата только она… Как будто в ней осталось что-то человеческое и она будет страдать… Не верю я в ее страдания. Если бы у нее было сердце и совесть, разве она могла бы так поступить с единственным ребенком? По-видимому, у нее напрочь отсутствует материнский инстинкт.
Женя, разговаривая, доела суп.
— Очень вкусный…
— Да ты не почувствовала вкуса, я уверена, мы же говорили о таких вещах…
— Клара, ты же не просто так меня пригласила?
— Когда ты позвонила мне и рассказала, что твои предположения оказались верными и что все, с кем встречался твой садовник Сергей, подтвердили личность Еремеева, а потом и его сестра Мария, узнав, что ее брат — убийца, сразу как бы отреклась от него и сообщила его адрес… Ты еще сказала, что после того как она, поселившись в его квартире на правах наследницы, заплатила ему приличную сумму за молчание, он на эти деньги купил дом, где и жил под чужим именем. И ведь он во всем признался, не так ли?
— Да, он признался в убийстве своей жены Ольги и Егора Сытина, человека, которого убил и бросил в подвал, положив ему в карман свой паспорт… Рассказал он и то, как, паникуя, решив, что в ночь убийства находившаяся на соседнем балконе девушка стала свидетельницей того, как он убивал жену, поскольку перед смертью Ольга якобы с кем-то разговаривала, он решил заплатить ей за молчание.
— Но это же миллионы! Откуда у него эти деньги?
— Он утверждал, что нашел их в шкафу в своей квартире уже после того, как убил жену. Он вообще много рассказал о своей жене, о том, как она обманула его, что она мошенница. И, что самое удивительное, он не лгал, потому что люди Реброва нашли бывшую хозяйку его жены, которая подтвердила тот факт, что на время своей поездки, кажется, в Африку, она дала ключи от своего кабриолета домработнице и что не видит ничего плохого в том, что та пользовалась в ее отсутствие ее нарядами… Подтвердила и то, что из квартиры пропали какие-то дорогие вещи и немного драгоценностей, но заявлять в милицию она не стала, пожалела «девчонку»…
— Знаешь, если бы не двойное убийство, может, адвокат, обладая такими сведениями, мог бы значительно скостить, как говорится, его срок…