— А я еще не докупался! — храбро ответил Юра, не терпевший, когда им командовали.
— Тогда не будь психом, — прикрикнул Коля, — скорее прыгай в воду! Слабо прыгнуть ласточкой с самого верха!
Коля быстро взбежал на самый высокий край камня и, соединив над головой ладони рук, полетел головой вниз. Он описал дугу в воздухе и почти без всплеска вонзился в воду. Почти тотчас его курчавая голова показалась над водой. Отфыркиваясь, он отплыл в сторону, уступая место.
Юра встал на тот же гребень. Так же поднял руки над головой. До воды было больше сажени, а когда волны расступились — и того больше. Прыгать с такой высоты, да еще головой вниз, ему не приходилось. Сознаваться нельзя. Он зажмурил глаза, оттолкнулся… и ляпнулся раскорякой, животом на воду, подняв тучу брызг. Боль в животе была ужасная. «Купили дурака!» Рот сам открылся для крика. Юра сжал зубы и нырнул вглубь. Еще ниже. Даже ушам стало больно. Он открыл глаза. По песчаному дну пробегали блики волн, рядом шевелилось что-то черное и огромное… водоросли… «Лучше бы не выныривать, — пронеслось в голове. — Засмеет, обезьянья рожа». Вдруг чья-то рука схватила его за волосы и потянула кверху. Когда вынырнули, Юра узнал Колю Малаханова. «Обезьянья рожа» не смеялась. Живот очень болел. Не влезть… Юра ухватился одной рукой за выступ, а другой начал усиленно тереть волосы; пусть думают, что моет.
Ребята пытливо, но без снисходительного сожаления смотрели на него. Коля Малаханов сказал:
— Это хитрый камень. Мы сначала всегда прыгаем с небольшой высоты, чтобы освоиться.
Будь на месте этих ребят гимназисты, засмеяли бы! А эти совсем другие… Очень они ему понравились!
Потом все прыгали с нижнего уступа вниз ногами. Юра, пересиливая боль, все же влез и прыгал вместе с ними. Но даже с метровой высоты он не мог заставить себя прижимать руки плотно к телу и оттопыривал их в прыжке. Потом прыгали с карниза повыше.
— Айда, кто дольше продержится под водой! — скомандовал Коля.
По счету «три» все шестеро опустили головы в воду. Каждому было видно всех. Не обманешь! Юра чуть не задохнулся, но выскочил из воды вторым, после Манаса.
А потом драли мидии — большие ракушки, приросшие к подводным камням.
3
За два часа Юра много рассказал о себе и узнал немало интересного от своих новых приятелей. Оказывается, есть подземный ход из Девичьей башни Генуэзской крепости. Ребята похвалились своим уловом. На веревке, опущенной в воду, были нанизаны бычки, зеленухи и горбыли. Удивительно красивой расцветки морские рыбы! Переливаются, играют красками. Мальчики рассказали, как «топчут» камбалу и как опасно наступить на морского петуха: у него на хвосте преострые шипы, если ударит, рана долго не заживает.
Юра, конечно, рассказал (пошире разводя руки), каких карпов он ловил в пруду Бродских. А ему сейчас же показали, как собирать рачков под камнями — самую лучшую наживку! А ловят здесь без удочек, удерживая леску на пальце. Хорошо видно в зеленоватой воде, как подплывает к наживке рыбка, как клюет. Интересно!
Условились завтра утром поплыть на лодке к «Святому Георгию» драть мидии. Степа возьмет лодку у отца. «Святой Георгий» — это английский фрегат, затонувший в Судакской бухте шестьдесят лет назад, еще в Крымскую войну. Борта его аршина на два торчат над дном и обросли очень большими ракушками мидий.
Приподнявшись на колено, Юра осматривал окрестности. Среди кипарисов, тополей и каштанов виднелись дачи. Виноградники и сады начинаются от пляжа.
— Вон там белеет дача Жевержеевых, очень богатых купцов, торгующих вином в Москве. Они задешево скупают молодое вино у дачников, имеющих небольшие участки, у татар. И это вино, — объяснял Сережа, — Жевержеевы выдерживают в своих подвалах по два-три года. И продают задорого. В кулаке держат небогатых виноградарей!
— До чего же скаредная эта Жевержеиха! — возмущался Сережа. — Джимболосить и то не разрешает!
— Джимболосить? — переспросил Юра.
— После уборки винограда каждый имеет право попользоваться остатками на кустах, — пояснил Сережа. — А Жевержеиха ягодку жалеет. Ведь все равно пропадет…
— Что такое штормяга на море, ты знаешь? — спросил Степа. — Вот наши рыбаки пошли за белугой в море, а крючки они бросают за пятнадцать верст от берега, против Синей горы. Это где маяк. Видел его?
— Не видел, — признался Юра.
— Ничего, и на маяк смотаемся! Там мой дядя служит. Так вот, про рыбаков я. Шторм начался — страсть! В море баркас с рыбаками мотало-мотало. Вода кончилась на второй день, а они добились до берега только на пятый, как раз вот здесь, где речушка к морю выбегает. Пошли к Жевержеихе передохнуть маленько, за подмогой от нее послать, чтобы баркасы перегнали, ну воды напиться… Ведь пять суток не спали, с ног валились… Так она прогнала их, ничего не дала! — закончил Степа.
— Воды не дала напиться? — удивился Юра.
— Ага, не дала. Наши из речки напились. А в ней знаешь вода какая? Когда ливень, дохлых собак несет, даже арбы с волами.
— Скажешь! — Юра недоверчиво прищурил глаза. — Да она меньше Саксаганки!
— Гад буду, не вру! Художник Айвазовский нарисовал картину «Наводнение в Судаке», как эта река несет повозку с волами.
— Такое большое наводнение?
— Ха, большое! Было такое наводнение, что почти на полверсты залило все виноградники вдоль реки, а Жевержеиха на крыше своего дома спасалась. Батька на лодке приплыл по виноградникам к ней. «Помнишь, говорит, ты воды нам, рыбакам, пожалела? Теперь пей сколько хочешь!»
— И она утонула?
— Не, батька — спасатель. Медаль за спасение утопающих имеет. Перевез Жевержеиху. Ну, хоть у нее сторожа с ружьями, а мы к ней в сад тоже наведываемся…
Мальчики многозначительно переглянулись.
— И правильно! — одобрил Юра. Потом вдруг добавил услышанное в Екатеринославе: — Буржуев надо экспроприировать!
— Как так? — переспросил Манас.
— А так! «Дубровского» Пушкина читали?
— Читали! — оживился Сережа. Его внимательные глаза изучали Юру, и тому от этих пытливых взглядов было не по себе.
— Помните, как Дубровский собрал отряд храбрых крестьян и на помещиков нападал. Троекурову мстил.
— Ай, хорошо Дубровский медведя-людоеда у Троекурова застрелил… — вдруг мечтательно сказал Манас. Он лежал на спине, лениво закрывал веки и также медленно открывал их. И казалось, что его черные ресницы гонят ветер.
— Это что! Есть такой Котовский, мне рассказывал в поезде солдат, так он еще храбрее Дубровского, — продолжал Юра. — Его, как огня, боятся помещики и полиция. Он отбирает деньги у богатых и отдает бедным. Он, как запорожец-характерник, оборачивается кем хочет! Купцом, помещиком, князем. Раз его жандармы поймали. Руки связаны, привезли в дом. А он со второго этажа со связанными руками как прыгнет на лошадь! И ускакал!
— Поймали? — восхищенно спросил Коля.
— Ищи ветра в поле!
— Вот это да!
— И мне отец рассказывал про Котовского, — сказал Сережа.
— А кто твой отец?
— Его батьку в тюрьму засадили, а революция выпустила…
— Он революционер? — спросил Юра.
— Революционер, — ответил Сережа. — Только его сейчас нет, уехал.
— И мой где-то ездит, — вздохнув, сказал Юра.
Все помолчали. Потом Юра рассказывал о запорожцах-характерниках, о Маугли и курганах в степи, о революции в Екатеринославе. Начал было о дуэли с Алешей, но вовремя остановился. «Из-за девчонки, тьфу! Засмеют меня…»
Разговор пошел о здешних горах и лесах. С горы Георгий в ясный день даже турецкий берег виден.
Коля Малаханов тут же объявил, что видел с Георгия германские дредноуты «Гебен» и «Бреслау», когда они шли на Севастополь. Потом матросы рассказывали, что один из них в тумане чуть не напоролся на береговую батарею, повернулся к ней бортом. Тут бы «бах» — и готово! Так нет! Запретил какой-то там начальник, изменник, стрелять. Дредноуты ушли.
— Это что! — заявил Сережа. — Я видел немецкую подводную лодку.
— Брешешь! — воскликнул Коля, не терпевший ничьего превосходства.