Но гроза пришла с другой стороны.
Ганелон перевел взгляд на Алипия:
– Ты можешь встать, грифон? Нам надо спешить. Мы остались одни. У тебя больше нет ни команды, ни товаров, ни «Глории». Твое судно сгорело и все твои товары ушли на дно.
Грек простонал:
– У меня теперь нет даже Константинополя.
– Так захотел Бог.
– Наверное… – грузный Алипий попытался встать и это ему удалось. – Наверное…
Глаза грека были полны отчаяния:
– Богу видней, кто больше нуждается в помощи…
– Но как? – вдруг вскрикнул он. – Как немногочисленные латиняне могли войти в такой большой город? На каждого латинянина здесь в Константинополе приходится даже не по тысяче, а, может, по многу тысяч человек. Если бы каждый житель Константинополя просто взял в руку копье или камень… Как?! Я не понимаю!.. Как подлые латиняне могли войти в такой большой, в такой сильный город?…
– Господь милостив.
– Наверное… – Алипий не отрывал бездумного отчаянного взгляда от чудовищного зарева, все ярче и выше встающего над Константинополем. – Но посмотри, азимит… Вон там, выше… Что там так странно выступает над поверхностью стены?…
– Это каменное ядро. Оно впилось в стену.
Алипий простонал:
– Ядро?
И вдруг как бы пришел в себя, и заохал, и завздыхал, оглаживая и охлопывая плечи и грудь:
– Идем… Идем, латинянин… Нам действительно надо идти… Мы должны спешить… Мы можем не понравиться тем латинянам, что могут высадиться на берегу, чтобы войти в проломы стен…
И поправил себя, перехватив угрюмый взгляд Ганелона:
– Или мы можем не понравиться грекам… Им мы даже наверное не понравимся… Идем, азимит…
И пояснил суетливо:
– Я доведу тебя до некоего искомого места, но потом ты меня отпустишь. Теперь ты знаешь, кто должен был указать тебе путь. Это я. Надеюсь, ты больше не будешь спрашивать, зачем я вырвал тебя из рук грифонов? Ужасный отец Валезий дал мне денег и сказал: ты доведешь латинянина по имени Ганелон до некоего искомого места, а потом он тебя отпустит. Он сказал именно так, Ганелон. Ужасный отец Валезий дал мне денег и предупредил, что, помогая тебе, я могу потерять корабль. Я его потерял, но мне жаль мою «Глорию». К кораблю привыкаешь, как к лошади.
Ганелон кивнул:
– Алипий – это твое настоящее имя?
– Другого у меня нет.
– Если отец Валезий заранее заплатил тебе за все, если ты знал, что на борт «Глории» поднимется именно тот человек, забота о котором возложена на тебя, то почему, Алипий, ты позволил своим грязным матросам обижать меня и даже запереть в клетку?
– Иначе они бы тебя убили.
– В клетке убить проще.
– Так только кажется, – возразил грек. – В клетке человека можно дразнить, в клетке человека можно всячески унижать, но никому в голову не придет убить человека, который и без того уже сидит в деревянной клетке. Не знаю, почему это так, но это так.
– Ты любишь деньги, Алипий?
Грек не ответил.
Над городом вновь поднялось яркое пламя, а затем издали долетел приглушенный гул взрыва.
Алипий обречено топнул ногой.
Он даже взвыл негромко.
Он теперь видел, что город городов горит весь – от Влахернских ворот до ворот святой Варвары. Клубы дыма и пламени поднимались над Петрионом, застилали церковь Христа Вседержителя, густо укутывали холм Акрополя. В бледном ужасном свете Луны страшно взбухали, переплетаясь в воздухе, черные стены жирного дыма. Из глубин дыма прорывалось яркое пламя. Алые огоньки нежными змейками ползли по склону холмов. Наверное, там горел сухой вереск.
– Смотри, – указал пальцем грек. – Там, где пока не видно огня, в той темной части, там находится район Кира. На площади Амастриан стоит мой дом. Может, он еще не разрушен.
Он тяжело вздохнул и вдруг заторопился, запричитал, даже потянул Ганелона за рукав:
– Идем. Я покажу тебе искомое место. Это некий нечистый дом, который я тебе покажу и сразу уйду, потому что мне надо уйти, а отец Валезий обещал, что ты отпустишь меня. Идем! К утру латиняне рассеются по всему городу, но, может, я успею спасти семью.
Он поднял голову и пробормотал:
– Похоже, Господь не собирается останавливать этот ужас…"
XV–XVI
"…птица феникс.
Она редко появляется на людях, может, раз в тысячу лет. Но если появляется, это знак свыше того, что где-то падет великая твердыня.
Разве не феникс распростер огненные крыла прямо над Константинополем?
Алипий бормотал по привычке.
Ганелон и Алипий осторожно шли по краю мостовой, прячась в тени, густо отбрасываемой многоэтажными глухими зданиями, в которых, несомненно, таилась жизнь.
Но именно таилась.
Люди боялись даже выглядывать в окна. Нигде не светился ни один огонек.
Аркады, портики, колонны.
Иногда встречались каменные здания в девять этажей.
Они походили на горы.
Ганелон взирал на такие здания изумленно.
Так же изумленно он обошел на какой-то темной площади каменный столп, под которым дурно пахло. Там наверху, торопливо объяснил Алипий, уже десять лет сидит святой человек. Он дал обет не сходить со столба, пока у неверных снова не будет отнят Иерусалим. Но, похоже, уже сегодня святого человека свергнут с его столпа.
Гордыня.
По каменной мостовой, громко звякая подковами, но не отдавая никаких команд, промчался отряд греческих всадников.
Ганелон и Алипий немедленно отступили в густую ночную тень.
Двухъярусный аквекдук.
Совсем как в Риме.
Ганелон невольно осмотрелся: не видно ли где волчицы, оберегающей, но как бы иногда и оплакивающей Рим? Неужели и здесь в пустыне гигантского выжженного города городов скоро будет стоять и выть одинокая волчица, задирая к небу острую морду?
Волчицу он не увидел.
Зато в тени еще одного здания они наткнулись на зарубленного секирами человека. Он был огненно рыжий, они хорошо увидели это в отсветах пожаров. Он, наверное, от кого-то убегал. Но Господь почему-то не дал ему убежать.
И увидел Ганелон грех.
И увидел Ганелон бесцельность ночного ужаса. И Луну, в которой не было необходимости. И пламя пожаров, которые некому было тушить.
И бегущих в ужасе людей, не знающих цели своего бега.
На какой-то площади они увидели асикрита, уже не имеющего даже своей разгромленной канцелярии, а потому накрепко прикрученного веревками к столбу. Неизвестно, кто и за какой проступок привязал его к столбу. Несчастный призывно кричал, пытаясь обратить на себя внимание, но никто не останавливался, никто даже на мгновение не хотел задержаться, будто там, куда они бежали – к Харисийским воротам, к воротам святого Романа, к дворцу Пиги, к монастырю святой Марии, к Золотым воротам, к площади Тавра, в Филадельфию – этого асикрита никакое утешение ждать не могло.
Ганелон был изумлен.
Только что пустые улицы вдруг заполнились бегущей толпой.
Будто незримый взрыв вдруг выбросил многочисленных людей на улицы и они бросились бежать к дальним воротам, наверное, еще надеясь успеть выбраться из обреченного города. Успеть выбраться из поверженного города до того, как в дверях каждого дома возникнут вооруженные латиняне. Никто не хотел даже на мгновение остановиться перед привязанным к столбу асикритом, чтобы прервать его мучения хотя бы ударом ножа.
На некоторых улицах испуганные греки бежали так густо, что простор улиц оказывался им мал.
И увидел Ганелон ужаснувшегося ромея в льняном хитоне, в штанах из хорошей тонкой шерсти и в поясе, шитом золотом и украшенном инкрустациями. Сапоги на ужаснувшемся ромее были с выгнутыми носками, но красивый плащ порван в нескольких местах. Лицо ромея заливала кровь, но он бежал терпеливо и молча, ни разу не вскрикнув, ни разу не застонав. Зато конный латинянин-копейщик, гнавший ромея по улице, был радостно возбужден. Он, наверное, решил, что пленил самого эпарха – главу города городов, но на самом деле обманувшийся видом льняного хитона и штанов из хорошей шерсти латинянин гнал перед собой всего лишь логофета, начальника совсем небольшого, хотя Алипий, увидев такое, все равно застонал.