– Ну? – спросил он. – Ты закончил?
– Я-то? – все еще всхлипывал Гоша.
Гоша был идиот и командир группы дистанционного управления.
– Ты-то! – сказал Илья Иванович.
– Я закончил, – совершенно серьезно сказал Гоша, собой овладев. – Расскажи, пожалуйста, поподробней, – попросил он смиренно, – как все это произошло.
И Илья Иванович рассказал все подробно, как он шел, маленький, растопырившись, а потом – вжик! – и кусты.
– А в кустах-то что было? – заинтересовался Гоша.
– В кустах?
– Ну да! Может быть, там все так и лежит?
Илья Иванович посмотрел на него с великим подозрением.
– Да чего там может быть в кустах! – вступил в разговор приятель Саша. Он все это время сосредоточенно молчал – ни одной в глазах смешинки. – Вот я однажды очнулся в кустах…
Саша тоже был идиотом и командиром группы дистанционного управления.
И вообще, с этого момента Илья Иванович стал подозревать, что все офицеры на корабле идиоты, хотя не все они были командирами групп дистанционного управления, но все приняли в поисках воспоминаний Ильи Ивановича самое живое участие. Они подходили и живо интересовались, не нашел ли он эти свои воспоминания детства и как он теперь планирует свою жизнь с искаженными воспоминаниями или совершенно без оных.
Стоило только Илье Ивановичу войти в кают-компанию, как его сейчас же спрашивали:
– Ну что? Нашел?
А заместитель командира его даже молча обнял и попросил держаться.
Старпом сказал, что он обнимать его не собирается, пусть его другие пидорасы обнимают, а он уж как-нибудь потерпит, но только если он те воспоминания найдет где-либо, так пусть сразу же его, старпома, известит. В любое время дня и ночи.
– В любое! – подчеркнул старпом.
А помощник командира сказал, что, несмотря на старпомовские рассуждения насчет пидорасов, он готов не только Илью Ивановича обнять, но даже и расцеловать, если ему, Илье Ивановичу это поможет в поисках.
– Помнишь, как у двух капитанов Каверина? – спросил помощник и продолжил: – «Искать и не сдаваться!» Я тут недавно читал Каверина. Все у него полная херня, конечно, но это в меня сильно запало!
А доктор попросил к нему потом зайти – словом, все проявили участие.
И с каждым часом напряжение только нарастало.
Уже команда «По местам стоять, к всплытию!» – а у него все никак.
Командир даже спросил у старпома:
– Ну, чего там? Нашел?» – на что старпом только покачал головой.
И тут Илья Иванович снова ударился головой, но только не во сне, а наяву. Он шел по проходному коридору, а там у нас из трубопроводов вентиляции, как вы знаете, все время торчат болтики, кончик у которых все время выглядывает.
Очень больно на него напарываться.
Вот Илья Иванович и напоролся.
И тут же – яркая вспышка, и воспоминание вернулось: мама приняла его в свои объятия.
Это я
Говор тихий, говор задушевный и прерывистый, волнительный, торопливый; говор чуть слышный, шепот горький, шепот страстный. Сперва и не понимаешь вовсе, на каком языке это говорят, а потом тебя осеняет: ба, да это же русский язык, а ты и не уразумел, не учуял сразу, никак не мог, не вник.
Ты отвык от такой речи. Ты приучил себя к выкрикам и командам, а тут такое тихое, неспешное бормотание.
Ночь. Ночь все небо выпростало, выстлало звездами, и у каждой свой тон, свой неповторимый блеск, отличный от соседнего.
Ты давно не видывал ночь. Ты только закрывал глаза во время кратких часов сна там, под водой, и она тебе являлась. Приближалась она не спеша, боясь спугнуть, и глушила, затапливала собой все вокруг, а после устраивалась со всеми своими удобствами и никуда тебя уже не отпускала.
Похожа ли она на то, что тебе грезилось?
Похожа. Почти одно и то же, но только живее она, лучше и душистее, что ли.
Запах моря приносит ветер. И сразу зябко, но хорошо.
Ветерок только шалит, гладит кожу.
Как же все тут правильно устроено. Как же все тут томительно и сладко.
Земля. Она все время была с тобой. Там, под водой, далеко от твоего дома.
Над тобой переплетение труб, палуб, переборок и два корпуса – легкий и прочный.
И еще над тобой толща воды в сто метров, а под тобой – километры синей мглы.
Глубоко. Океан – и ты в нем один. Совсем один, особенно по ночам, когда лежишь на узкой койке в каюте под самым потолком, потому и видится тебя земля.
А хорошо там, на земле! Ой как на ней хорошо, вольно – иди куда хочешь, делай что вздумается, и сразу грезятся женские руки. Они обвивают, обнимают тебя. Сначала они только касаются тебя нежно, и ты немедленно успокаиваешься, заполошное дыхание твое становится ровнее, тише.
Чего это ты разволновался, зашелся ни с того ни с сего? Приснилось, почудилось?