Пролез через окно, попил свежей водички, проверил, не упало ли что рядом с плитой, нашел там ломтик бекона и засохший кусочек мяса, который, очевидно, пропустил до этого, все равно его съел и потащился к своей лежанке. Клянусь, всю ночь я провел с одной утонченной барышней с района. Я повел ее к Дунаю, к месту неподалеку от стройки, там надо чуть-чуть пройти от набережной 25 Мая к Панчевскому мосту, совсем немного. Это не прямо на стройке, где ночью всегда полно ненормальных людей, а скорее на берегу, там, где ступеньки. Где никого нет. Тут мы и провели всю ночь. Сначала я читал ей стихи, потом было совсем не до декламаций, а в конце опять читал стихи. Завтра, если не сегодня, ее ждут проблемы, это точно: хозяева, конечно же, искали ее. Не дай боже, они еще и объявления по району расклеили. А ведь я вернул ее домой в целости и всего лишь спустя пару минут после рассвета. Сейчас никто не ложится спать в 21:00.
Итак, я пополз к своей подушке и уже хотел было прилечь, да только вот не вышло. По сути, я попытался опуститься, но увидел, что в моей лежанке уже кто-то есть, и этот кто-то – Дуня. Четырехлетняя дочка Жиле, она часто меня терроризирует, порой мне это даже нравится, но все-таки, скажу я вам, терроризирует она меня слишком часто. И теперь она спит на моей подстилке. Я не знаю, как еще это назвать, если не терроризмом. Лежит себе и спит. Я заглянул в комнату к Анчи и Жиле – тоже спят. Дунина кроватка пуста. Не может такого быть, чтобы они сами положили ее на мою подстилку. Конечно, мы вчетвером – не самая обычная семья, но все-таки мы не настолько безумны. Сто пудов Анчи легла спать пораньше, Жиле остался сидеть с Дуней и перебрал. Потом дочку он положил в кроватку, а сам завалился рядом с Анчи и вот так, пьяный, захрапел. Тогда Анчи проснулась, сначала проверила, на месте ли Дуня, а затем поняла, что больше не заснет из-за этого храпа, немного потыкала Жиле в спину, поцокала, поругалась, но все это не принесло никаких результатов: Жиле всего лишь закашлялся. В конце концов она надела силиконовые беруши, которые ей привезла сестра из Лондона, и заснула. Тогда сто пудов Дуня осознала, что Жиле уложил ее спать без пустышки, которую я, не утаю от вас, нашел под плитой, и Дуня начала плакать и звать родителей. А они, конечно же, ничего не слышали – Жиле не добудишься, Анчи с затычками и подавно. Тогда малышка отправилась на поиски соски, она искала-искала, но так и не нашла, она кружила по квартире, а залезть в кроватку уже не смогла, и тогда устроилась на моей подстилке.
Так вот, мне все это понятно, но я надеюсь, что и вы меня поймете. На моей лежанке спит ребенок, но не могу же я спать в ее кроватке. Не могу я спать и с этими двумя, один из которых храпит так, будто ему за это платят. И не знаю даже, что делать. А я мертвецки устал. Спать на полу я тоже не буду, просто не буду, ведь у меня есть лежанка. Взять ребенка в зубы за ворот и оттащить в кроватку – тоже не вариант. Если Анчи случайно проснется, она меня по головке не погладит. Жиле бы понял, что все в порядке, но вот Анчи в порыве материнской любви дала бы так, что я бы потом не встал. С Анчи шутки плохи.
Тогда я чуть полаял, хотя это последнее, что я стал бы делать перед людьми, потому что они совсем ничего не понимают. Иногда мне кажется, что до них начинает что-то доходить, но я быстро улавливаю, что они и в упор ничего не видят. Но сейчас им ничего и не надо было видеть, им всего-то надо было проснуться и заметить, что Дуня спит на моей грязной подушке, и тогда бы все пришло в норму. Но они не проснулись. Они даже не пошевелились.
Стянуть с них одеяла или облизать им лица – нет, так не пойдет. Я же не какая-то собачонка из мультика. И что теперь? Пытаюсь притулиться рядом с ребенком. Чуть пододвинуть, чуть подтянуть, чуть сделать вид, что девочки нет, и в конце концов мы вдвоем улеглись на подушке. И тогда случилось оно – то, ради чего я вам это рассказываю. Дуня проснулась, наши лица оказались на одном уровне. Глядя мне в глаза, она сказала:
– Я тебя люблю, – вот что она сказала и как-то странно на меня посмотрела, будто знала, что я понимаю ее. Глядя на нее, я вздохнул и подумал: «И я тебя люблю, сладулечка», – и клянусь вам всеми своими святыми, что она меня поняла.
Бродяги
Жиле идет на рынок. Готовит дома именно он.
Анчи любит поесть, может оценить вкус блюда, предложить, что готовить, поговорить о еде она тоже не против, но она не умеет готовить и учиться не собирается. Анчи часто спорит с Жиле о том, что приготовить на обед, и он порой может сказать ей что-то обидное в ответ на ее пожелания и заявить, что она ни в чем не разбирается и так далее, а потом он идет на рынок, покупает там то, что она хотела, и готовит то, что она просила. Я подобные вопросы с женским полом решаю совсем иначе, но Жиле, хоть он мне и очень дорог, всего лишь человек.