«Ты только раньше смерти не умирай» — одёрнул он себя. Его Боги с ним, а враги, что впереди — это всего лишь дикари. Они неплохие воины, но регулярной армии не впервой бить превышающего по численности, но уступающего в умении противника. Гирхарт отогнал мрачные мысли, однако сосущее напряжение под ложечкой осталось.
Но когда он на сон грядущий отправился проверить караулы, солдаты видели перед собой спокойного, уверенного в себе вождя, которого, казалось, не тревожила трудность положения, в котором они оказались. Гирхарт перешучивался с бойцами, и, глядя на него, и все остальные проникались уверенностью, что всё не так страшно, как кажется. Император явно знает, что делает. А дело солдат — хорошо исполнять его приказы.
— Мой Император, — молодой дежурный офицер, догнавший их, браво отдал честь. — Прибыли посланцы от рейндов. Они требуют встречи с вами.
— Вот как? — поднял бровь Гирхарт. — Ну что ж, господа, уважим соседей.
Послы ждали в его шатре. Их было трое: высокий бородатый мужчина в годах, державший в руках костяной жезл (живо напомнивший Гирхарту годы учения и диспуты, где похожий жезл передавали друг другу как знак разрешения говорить), ещё один, помоложе, усатый, с жёстким взглядом серых глаз, и мальчишка лет пятнадцати, похожий внешне на второго, видимо, родич и оруженосец.
— Мы вас слушаем, — произнёс Гирхарт, усевшись в кресло. — Говорите.
Глаза старшего блеснули.
— Я советник Вождя Вождей, доблестного Страя Высокого, сына Орнага Медвежьего когтя, люди зовут меня Эльвир Костелом, сын Унира Сивого. Мои спутники — Лардан Секира, сын Этвура Быка, и Имрай, сын Круя Пешехода. Вижу ли я перед собой того, кого называют Гирхартом Псом?
— Да, это я, — подтвердил Гирхарт.
— Мой вождь предлагает тебе сдаться, Гирхарт Пёс, не губя своих людей в безнадёжном бою. Волки не боятся собачьего лая, а наших волков больше, чем твоих собак. Сегодня к нам пришли новые отряды, и люди в них готовы умереть, но не выпустить тебя отсюда. Однако мой вождь согласен проявить милосердие. Если вы сложите оружие и вернёте всё, что успели захватить, он отпустит тех из вас, чьи родные смогут заплатить выкуп.
— А остальные?
— Остальные станут рабами у доблестных воинов Вождя Вождей.
За спиной у Гирхарта поднялся ропот, правда, едва слышный — все ждали, что скажет император.
— Если вас настолько больше, чем нас, и вы так уверены в победе, почему же вы предлагаете нам сдаться? Боитесь, что не сможете взять нас в бою? — спросил Гирхарт, пряча досаду. Зря потеряли время, надо было идти на прорыв ещё вчера.
Старший собирался что-то ответить, но его опередил тот, что был помоложе.
— Для нашего Вождя немного чести в бою с вами, — презрительно бросил он. — Нет доблести в том, чтобы победить носившего рабский ошейник и отведавшего кнута. С рабами не сражаются, их наказывают.
В шатре повисла гробовая тишина. Гирхарт почувствовал, как каменеют мускулы на лице. Проклятый рейнд безошибочно ударил в самое больное место. Немного утешало то, что большинство присутствующих были в том же положении, и всё равно Гирхарт пожалел, что не стал говорить с послами наедине. А теперь… Можно приказать убить их на месте, но это было бы слабостью.
— Послы неприкосновенны, — ровным тоном произнёс Гирхарт, — и потому вы уйдёте живыми. Попробуйте взять силой то, что хотите получить даром. Клянусь моими Богами, это будет нелегко. И ещё, — император в упор посмотрел в глаза усатому, — передайте вашему вождю: мои плети в прошлом, а его — впереди.
Послы с каменными лицами покинули шатёр. Гирхарт перевёл дух, разжимая намертво стиснутые на подлокотниках пальцы. На самом деле плетей он не пробовал — разумный хозяин, Сарнан не одобрял излишней жестокости, так что его надсмотрщики носили кнуты скорее для вида, пуская их в ход лишь в случае крайней необходимости. Гирхарт же до самого побега вёл себя примерно, предпочитая не разменивать свою ненависть на мелочи. Но не доказывать же это теперь, да и не в побоях дело. Местные умники считают, что тот, кто смирился с рабством, пусть даже на короткий срок, не имеет права называться мужчиной. Не можешь избежать плена — убей себя, так они рассуждают. До тех пор, по крайней мере, пока сами не угодят в ошейник.