К вечеру большая часть войска перепилась до полной невменяемости, но поглядеть на заранее объявленный поединок Арна и Гирхарта тем не менее собралась целая толпа. Уже стемнело, площадь освещалась кострами. Пожары догорели, но в воздухе висел чад, горький и удушливый. Драться ведь помешает, с лёгкой досадой подумал Гирхарт.
— Покажите ему, господин маршал, — с усмешкой посоветовал Дарнилл, выглядевший абсолютно трезвым, хотя Гирхарт знал, что выпил он сегодня немало. — Сам ведь напросился.
Гирхарт кивнул. Он тоже был трезв, поскольку не принимал участия в общем веселье. Что делал Арн, он не знал, но вряд ли и предводитель рамальцев был сегодня расположен к обильным возлияниям. Вот и он, кстати. Гирхарт снял куртку, оставшись, как и положено на божьем суде, в одной рубахе, поцеловал стоявшую тут же Фрину, выглядевшую совершенно спокойной, взял у Дарнилла меч и кинжал и пошёл навстречу противнику.
Они не сказали друг другу ни слова. Гирхарт отсалютовал мечом, Арн, помедлив, ответил тем же. Потом они встали в боевую стойку в центре образованного зрителями круга и застыли на несколько мгновений.
Гирхарт не испытывал ни страха, ни досады. В этой жизни он уже сделал всё, что мог, и жить дальше ему уже было, в общем, незачем. Боги Рамаллы, на миг объединившись с его тёмными Покровителями, заберут его жизнь, и это будет справедливо.
Бой начал Арн. Внезапно прыгнул вперёд, размашисто ударил, Гирхарт без труда отбил. Клинки заскрежетали друг о друга и разлетелись. Противники закружили по площади, ловя подходящий момент для атаки. Первым снова не выдержал Арн — он сделал резкий выпад, Гирхарт увернулся, нырнул под следующий удар и ударил сам. Облегчать Арну его работу он не собирался. Предводитель рамальцев принял удар на кинжал и молниеносно ответил. Он был быстр и ловок, и чувствовалось, что с тех пор, как они вместе тренировались в последний раз, времени даром не терял. Пожалуй, они и в обычном бою были бы на равных.
На площади было тихо, лишь звенели клинки, да трещало пламя костров. Зрители вопреки обыкновению не подбадривали бойцов криками, ни звука не раздалось даже тогда, когда Арну удалось дотянуться до Гирхарта, обманув его финтом. Гирхарт чуть не потерял равновесие, лишь в последний момент сумев отскочить, но кончик меча чиркнул по его левому плечу. Белая рубаха окрасилась кровью. Маршал попятился, Арн кинулся на него, рамальский меч ткал смертоносную сеть из финтов. Гирхарт не дал обмануть себя вторично. Вывернувшись, он неожиданно напал сам. Клинки встретились и застыли, противники некоторое время бессмысленно давили на них, меряясь уже не мастерством, а грубой силой. Совсем близко Гирхарт увидел бешеные глаза Арна и неожиданно отскочил, одновременно полоснув кинжалом. Рамалец покачнулся, клинок Гирхарта скользнул по его боку, не причинив особого вреда. Теперь кровь была на обоих.
Мечи зазвенели вновь. Поединщики обрушили друг на друга вихрь ударов в темпе, который не может долго выдержать не один из бойцов. Левое плечо Гирхарта онемело, ему всё труднее становилось действовать левой рукой. Как чувствовал себя Арн, сказать было трудно, но на его движениях рана пока никак не сказалась. Парировав очередной удар, Гирхарт отскочил, разрывая дистанцию, в сторону и вбок, Арн вихрем развернулся, прыгнул следом, ударил широко и уверенно. Маршал поймал удар на клинок меча, отвёл его, гася инерцию, и его левая рука автоматически рванулась в образовавшуюся в защите противника брешь. Арн опоздал на какую-то долю секунды. Кинжал Гирхарта вошёл ему между рёбер.
На мгновение оба застыли. Арн опустил глаза, и на его лице отразилось безмерное удивление. Он молча упал на колени, потом повалился на бок, дёрнулся и затих.
Вот теперь вся площадь разразилась оглушительными воплями. Но Гирхарт не слышал их. Он смотрел на поверженного противника, и до него медленно доходило, что он остался жив. Что он оправдан. Его Боги оказались сильнее богов Рамаллы. Они сохранили ему жизнь… Зачем?
Чья-то рука погладила его по щеке. Он обернулся. Фрина… Рядом радостно скалит зубы Дарнилл, за ним — Дарри и другие генералы и офицеры его армии. Они все рады, в этом нет сомнений. А вот он не чувствовал ничего, кроме разве что растерянности. Он остался жив и теперь не знал, что с этим делать.