Я устал, глаза слипались, хотелось есть, в горле пересохло, а тут этот мелкий гад скачет вокруг, визжит да еще и дергает ворот моей куртки, а она, между прочим, считай что новая, всего три сезона ношу… В общем, схватил я его самого, приподнял и прижал спиной к переборке. Думал врезать для острастки по надутому брюху, но все же не стал этого делать, лишь сказал в красную морду:
— На ферме вашей ящики ставили. Паковали, в трюме крепили… Ваши батраки, ваши с Христой. Если б нормально закрепили — они б не посыпались! А крышки почему с них послетали?!
— А ты должен был проверить, как груз в трюме уложен! — выкрикнул он.
— А я и проверил! — заорал я, распалившись пуще прежнего. — С виду все нормально было! Вернусь на вашу ферму — пристрелю тех сволочей, которые ящики мне грузили, передай это Христе!
— Я передам! — завопил он, брызгая слюной мне в лицо, и пришлось отпустить его. — Я Христе все передам! Он с тебя шкуру спустит и на рогатинах растянет! Он тебя самого на рогатине растянет! Распнет, как того мутанта, чтоб груз его не гробил!
— Да брось, — сказал я устало и шагнул к лестнице. — Это всего лишь яйца водяных курочек. Сколько они стоят? По пять медяков за ящик…
— Яйца всего лишь?!! — выкрикнул Миха мне вслед и, подскочив, дернул за плечо так, что пришлось повернуться. — А ты видел, какого они цвета?! Это голубые яйца! Голубые!!
— Ну так и что? — не понял я. — Да хоть розовые.
— А то, что это новая порода! Христа этих куриц много сезонов выводил, чтоб они такими яйцами неслись… Они по серебряку за пару стоят!
— Это еще что за цены? — удивился я. — Ты что плетешь? Ну, я тебе дам щас краску, выкрась свои яйца в голубой цвет — никто за них серебряка не даст.
Миха глубоко вдохнул, положил ладонь на грудь, помассировал ее и заговорил тише:
— Это особый сорт, Музыкант. Особая порода курочек. Опытная. В таких яйцах эти… белки какие-то невероятные, и еще что-то есть, чего в обычных нету. Кальций какой-то. И они вкусные, вкуснее обычных. Для Христы они как дети малые были. Любимые. Он столько с ними возился, и так уж горд был, что вывел наконец эту долбаную породу… Стоят они дорого, очень. А у тебя семь ящиков побилось! За этот товар, за то, что ты его не довез в сохранности, Христа тебе такой счет выставит…
В люке показалась голова Захария. Окинув нас взглядом, он сказал:
— Любезничаете? Слушай сюда, Музыкант. «Зебу» почти каюк. Бензонасос считай что полетел. По борту левому стойку менять да и обшивку не мешало бы новую. Еще аккумулятор… Ну короче, Карлов с Лешем тут прикинули: восемь монет. И это минимум, по знакомству, за работу мы только так… на водку с закусом с тебя возьмем.
— Восемь… где ж я сейчас возьму столько серебра, Захарий? — возмутился я.
— Серебром? — удивился он. — Очнись, брат. Я ж сказал: бензонасос менять надо. Стойку. Еще амортизатор там у тебя потек, ремень генератора порвало. Восемь золотых. А может, и больше.
* * *
— И потом что? — сочувственно спросил Кукурузный Дед.
— Да что… — Я вылил в себя стопку, закусил сухариком и откинулся на стуле, разглядывая кнайпу на первом этаже «Злого киборга». Грязно, шумно, драчливо … настоящее злачное заведение для старателей, наемников и бродяг Пустоши. Народу этой ночью полно, между столами ходят разносчицы с подносами, их щиплют, тискают и пытаются усадить к себе на колени, они отмахиваются, хихикают, ругаются.
Кукурузный Дед, малый лет семнадцати с соломенными волосами и конопатым круглым лицом, тоже опустошил свою стопку. Некоторые музыканты одеваются в черную кожу, обвешиваются всякими заклепками, цепями и клички берут — Черный Змей, Монстр Пустоши, Железный Дровосек… Но таких среди моих клиентов мало, чернокоженщики обычно исполняют другую музыку, погромче и пожестче. У «Банды четырех» имидж простецкий: соломенные шляпы, просторные домотканые рубахи, сандалии из тростника. Ну и музыка у них соответствующая… примерно такая, как я сочиняю. А значит, и сценические псевдонимы эта братия себе выдумывает под стать.
— Потом Миха назначил цену: за груз пятерка золотом.
— Пять золотых за какие-то яйца?! — поразился Буйвол, барабанщик группы.
— Голубые яйца, — пояснил я. — Особый сорт. Я его послал, конечно… Не сорт, Миху. Ну, поторговались и сошлись на трешке.
Буйвол мотнул наголо бритой головой на толстой шее.
— Все равно много, — прогудел он пьяным голосом.
— Ну да, и еще ж ремонт. Хотя Захарий может подлатать пока забесплатно, чтоб только «Зеб» ездил, а остальное потом, когда я деньгами разживусь с доставок. Но Миха сказал: если я из Рязани смоюсь не расплатившись, Христа так разозлится, что может запросто наемников подрядить, чтоб меня завалили, и «Зеба» себе забрать.
Буйвол уставился на меня блестящими глазами, выпятив челюсть.
— Боишься?
Я криво улыбнулся.
— Ротника… нет, не боюсь. Но ситуация плохая.
Икнув, он разлил настойку по стаканам, выпил, не дожидаясь остальных, ухватил из тарелки горсть жареных земляных орешков и отправил в пасть.
— Так што делать думаешь, Музыкант? — прошамкал Буйвол, жуя.
— А что… для начала с вас деньги получу.
Я еще выпил, закусил сухариком и достал трубку. Пока раскуривал, к нам, сжимая сразу четыре кружки пива, протолкался Пыльный, самый старший участник группы, гитарист и певец. Водрузив кружки в центр стола, он сел между мной и Кукурузным Дедом.
— Три серебряка, — сказал я ему.
— Музыкант, брат, — Пыльный обнял меня за плечи, придвигая кружку. — Ты выпей, потом разберемся…
Буйвол что-то прогудел, сграбастал кружку и запрокинул голову. Огромный кадык на шее задвигался вверх-вниз — барабанщик влил пиво в горло, как в колодец.
— Идти надо, — сказал я. — Пиво не буду, не хочу с настойкой мешать.
— Дело говоришь! — согласился Буйвол и взялся за мою кружку.
— Три монеты, Пыльный, — повторил я.
Он убрал руку с моего плеча.
— Че-то много, Музыкант. За что столько?
Я пыхнул дымом и ответил:
— За пять песен.
— Много, ага, — Кукурузный Дед кивнул, поглаживая вихрастый чуб. Когда дело доходило до оплаты песен, «Банда четырех» становилась «Бандой скупцов».
Опустошив вторую кружку, Буйвол положил башку на стол и заснул. Я выбил трубку о каблук, сунул в чехол, чехол — в карман, взял со стола шляпу, надел, продавил ребром ладони тулью, чтоб там образовалась впадина. Посмотрел на Кукурузного Деда, на Пыльного и сказал:
— Вот что, игруны. Я реально в плохом положении. Миха наехал, тачка сломана. Все деньги Михе отдал, даже за ночлег здесь не расплатиться, придется в «Зебе»… Потому мне надо все, что вы мне должны. Вы уже целый сезон не платите.
— Нет, сейчас ничего не дадим… — начал гитарист, но я перебил:
— Пыльный, говорю, не вздумай крутить. Гони монеты.
— Да пошел ты, Музыкант… — пробормотал он, отодвигаясь.
В общем, все было ясно. Я взял его за шиворот, дернул на себя, другой рукой схватил за горлышко пустую бутылку из-под настойки и занес над головой.
— Если ты сейчас монеты не выложишь, я сам их у тебя возьму из кармана. Только ты этого не почувствуешь, потому что будешь под стулом лежать.
— Э, э! — Кукурузный Дед привстал, я локтем ткнул его в грудь, толкнув обратно на стул.
Пыльный дернулся было, но замер, когда я сделал движение, будто собираюсь шмякнуть его бутылкой по лбу.
— Буйвол! — растерянно позвал Кукурузный Дед. — Буйвол, проснись!
Но тот спал, громко храпя.
Пыльный скосил глаза на рукоять «шершня», торчащую из кобуры на моем боку. Эти пистолеты сделаны на основе какой-то древней модели, которая вроде бы называлась маузером или как-то похоже. Сбоку из «шершня» торчит плоский прямоугольный магазин на шесть патронов, у пистолета два ствола и два спусковых крючка. Хотя стрелять в «Злом киборге» — себе дороже, немедленно примчатся вышибалы со сторожами и быстро размажут тебя тонким слоем по ближайшим поверхностям. Пыльный знал, что я вряд ли подниму пальбу, но двуствольник и занесенная над головой бутылка — убедительный довод, и он полез в карман. Достал кошель, развязал шнурок на горловине.