Вышло так, что на это у меня был готов ответ, но произнести его я не успел, потому что дверь вылетела, а помещение наполнилось людьми.
Я узнал Сицилийца и парочку его костоломов, которых встречал на постоялом дворе. Остальные были из того же теста, как говорят у нас в Аттике, а кроме того, не надо было быть семи пядей во лбу, чтобы догадаться, зачем они здесь, поскольку в руках они держали мечи.
Я, может быть, и не самый лучший представитель человечества. Я не храбр, не хитроумен, не красив и не одарен никакими полезными талантами. Но что у меня есть, так это небольшая коллекция инстинктов, которые берут на себя управление всякий раз, когда начинают рушится говенные башни, а это больше, чем может похвастаться большинство. К тому моменту, когда абордажная команда втянулась внутрь, я стал невидим. Я соскользнул с кушетки, приземлился на колени, боком прополз через зал и заныкался за портьерой. Еще одна моя способность — это внимание к деталям, поскольку я не забыл прикрыть ею носки башмаков (в отличие от Клавдия Цезаря, который в очень похожих обстоятельствах оставил их торчать наружу — и тут же попался; его вытащили из-за шторы и немедленно сделали императором; пусть это послужит вам уроком). В общем, я спрятался, а поскольку мне хватило ума не высовываться, чтобы посмотреть, что происходит, детали остались мне неизвестны. Я слышал крики, которые продолжались не слишком долго, визг, немного этих специфических звуков, которые ни с чем не спутаешь — когда очень острый метал рассекает плоть и сталкивается с костью. Возможно, они там лихорадочно делили седло барашка, но вряд ли. В любом случае, все закончилось довольно быстро. Примерно столько, сколько нужно, чтобы съесть яблоко. Затем кто-то заговорил.
— Где второй? — сказал он, а затем я услышал ответ Бландинии:
— Что, ты о греке?
— С рожей, как у крысы, — произнес первый голос, — да. Куда он делся?
— Ох, вы его упустили, — сказала она без особого волнения. — Он рванул в дверь, как хорек. Может, успеете его поймать, если поторопитесь.
— Твою мать, — сказал тот, и тут же: — Ладно, давайте за ним. Мы за остальными.
Топот, потом тишина. После того, как довольно долго ничего не происходило, я глубоко вдохнул и просунул нос в щелочку между шторами.
Ну, хорошая новость заключалась в том, что в комнате никого не было. Помимо мертвецов, конечно.
Мертвецов тут хватало.
Одиннадцать
В детстве меня мучил один кошмар. Я был дома и бродил по нему в полном одиночестве — целую вечность (дом во сне оказывался гораздо больше), никого не находя. Затем я поворачивал за угол и входил в амбар и обнаруживал там всех, кого я знал, лежащих грудой, мертвых. Иногда они оказывались порубленными на куски, иногда покрыты нарывами, будто умерли от чумы, а раз или два — высохшие и скрюченные, словно пролежали так целый год. Это был по-настоящему ужасный сон, обычно я видел его, объевшись зелеными смоквами.
Может, дело в смоквах, а может, это был один из тех пророческих снов, которые насылают боги, чтобы сообщить, что нас ожидают действительно говеные времена и нет ничего, что мы можем с этим поделать. В общем, если это был пророческий сон, то предупреждал он как раз о том, что я увидел, высунувшись из-за шторы.
Я и раньше видел мертвецов — а кто их не видел? Я видел их лежащими в кроватях, или лицом вниз в канавах, или сидящими у стены, уронив голову на колени. Я видел их изрубленными и раздавленными, согнутыми и переломанными, качающимися у дна, как огромные белые карпы, выпрашивающие хлебные крошки. Я видел их свисающими с крестов на обочинах дорог, с торчащими из-под кожи костями. Я замечал их между пасущихся коров, я видел их высохшими, ломкими и хрупкими, вытащенных из древних могильников и сложенных штабелем, как отходы, встречал их виде разрозненных членов, вывернутых из земли плугом на забытом кладбище. Я видел, как их выносят из домов под горький плач, или перешагивал через них на рыночной площади, потому что ни у кого не доходили руки их убрать. В общем, я знаком с ними, и большую часть времени ничуть по этом поводу не беспокоюсь.
Но эта бойня была совсем другая. Я не впадаю в сентиментальность или слезливость. Если мертвец — не я, мне нет до него никакого дела. Но там было очень плохо. Оскорбительно. Знаете, что мне это напомнило? Представьте ребенка богатых родителей, испорченного поганца, который привык из-за любой малости впадать в ярость и швыряться чем попало — всем, что подвернется под руку — об стены и об пол, топтать разбросанные по полу игрушки, лупить куклой по косяку, пока она не разлетится на куски, рвать одежду, портить хорошие вещи просто так — в общем, на все это нельзя смотреть без отвращения. Здесь были не только мертвецы, вперемешку с ним были разбросаны изысканные яства, серебрянные приборы и все самое лучшее, с любовью выбранное для особого случая — и все это толпа ублюдков разнесла на куски и растоптала, будто испорченные богатые детки, решившие испортить день рождения. Это было ужасно. Поллиона было непросто найти: кто бы не нанес ему могучий удар мечом, он разрубил его от ключицы до середины груди. Чтобы сотворить такое даже испанским мечом, требовалось очень много злости. Я искал Луция Домиция, конечно, и поэтому не слишком внимательно его разглядывал (хотя отчетливо помню, что когда перешагивал через него, подумал: ну, вот они, мои шестьсот тысяч сестерциев; бля, бля, бля). Но Луция Домиция здесь не было даже по частям. Это хорошо, сказал я себе, это значит, что он жив, или по крайней мере еще не мертв (а это, если подумать, самое большее, что можно сказать о любом из нас).