Аминта улыбнулся.
— Тебе только так кажется, — сказал он. — На самом деле, раз уж ты такое трусливое дерьмо, то даже хорошо, что не знаешь всей правды, а то бы уже развалился на части от страха. Понимаешь, — продолжал он, — через час или около того сюда явится один тип и расскажет префекту, что маленький грек, который сидит у него в камере, был когда-то близким другом Нерона Цезаря. Более того, — продолжал он, прежде чем я успел вставить слово, — примерно такое же сообщение я отправлю нескольким влиятельным жителям города, которые имеют самые серьезные причины искать с тобой встречи. Я могу ошибаться, но по-моему, если и бывают проблемы серьезнее, то разве что у льва в глотке. Конечно, — продолжал он, — если по счастливой случайности к этому моменты ты отсюда исчезнешь, не будет никакого смысла рассылать эти сообщения. Уловил картинку?
Я посмотрел на кинжал. Он имел короткое и узкое лезвие и выглядел крайне функционально. Такой штукой легко кого-нибудь убить.
— Слушай, — сказал я. — Ты не объяснил мне, зачем я тебе сдался. Может, я могу сделать, что тебе надо, не выходя их этой камеры, а значит, нет никакой нужды истреблять стражников.
— Без мазы, — сказал Аминта. — Так вот, как только ты выйдешь отсюда, иди вниз по улице, как будто направляешься к реке. Увидишь пару ребят, несущих паланкин. Залезешь в него и все будет хорошо. Ты все понял или мне лучше еще разок повторить?
Я нахмурился.
— Откуда ты узнал, что я здесь? — спросил я. — И зачем ты здесь вообще?
— Не забивай голову. Позже будет время обо всем поговорить.
Но я дернул головой.
— Ради всего святого, — сказал я. — Тебе придется мне рассказать… может, не все, но хотя бы что случилось с… — я чуть не сказал «Луцием Домицием», но сдержался, — Моим другом.
Аминта рассмеялся.
— Не надо лукавить, — сказал он. — Мы все знаем правду. Ты хочешь сказать — твоим братом Каллистом. Само собой, ты беспокоишься. Но не нужно беспокоиться, у нас все под контролем. А теперь давай пройдемся по плану еще один раз. Нож, выход, к реке, паланкин. Все ясно?
— Совершенно ясно, — сказал я.
Ну да, так я и сказал, но только чтобы избавиться от них. Я бы расхохотался во все горло, но не хотел, чтобы они что-нибудь заподозрили.
— Прекрасно, — сказал Аминта. — Скоро увидимся. Удачи, она тебе понадобится.
Он постучал в дверь, и стражник выпустил их. Я выждал некоторое время и тоже постучал. Стражник слегка приоткрыл дверь и просунул в щель голову.
— Прошу прощения, — сказал я, держа кинжал за лезвие кончиками пальцев. — Мои посетители обронили вот это. Я подумал, лучше отдать его вам.
Стражник уставился на меня, как будто я отрастил хвост.
— Ты где его взял? — спросил он.
— Как я уже сказал, его потерял один их моих двоюродных братьев. Беспечный растяпа, я же мог порезаться.
— Но я сам его обыскивал… — он скривился. — Ладно, — сказал он. — Стой на месте и только шевельнись мне. Я сейчас вернусь.
Он и вправду вернулся очень быстро с двумя такими же. Они заблокировали дверь, обнажив мечи, а первый стал подкрадываться ко мне, как пес к куропатке.
— Так, — сказал он, оказавшись на расстоянии вытянутой руки. — Брось его на пол, а сам отойди к стене. И если ты чего-то задумал, да смилуется над тобой Бог.
Я разжал пальцы и позволил ножу упасть на пол. Он подскочил, как перепуганный краб, и пинком отправил кинжал к дверям, где его подобрал один из его приятелей.
— Ладно, — сказал он, слегка расслабившись. — Вы двое, обыщите камеру, а я присмотрю за ублюдком.
Ненавижу обыски, они унижают человеческое достоинство. Одно из преимущество маленького роста и крысоподобной внешности в противоположность красоте и мускулистости заключается в том, что солдаты и им подобные обшаривают меня только в тех случаях, когда действительно хотят что-то найти, но даже при всем при этом на мою долю пришлось куда больше обысков, чем мне бы хотелось. Тем не менее в данном конкретном случае я был чист, как снег и бел, как молоко, как говорят у нас в Аттике. Точно так же, как и камера, что и было доказано после короткой и бессмысленной демонстрации рвения.
— Ладно, — сказал, наконец, стражник. — Все в порядке. Но я предупреждаю тебя, — добавил он с озадаченным видом. — Никаких фокусов.
Дверь захлопнулась и я улегся обратно к стене. Теперь у меня появилось гораздо больше поводов для размышлений.
Он сказал: твой брат. Твой брат Каллист.
Какой же это все-таки геморрой — быть человеком. Птицы, олени, мыши и лисы свободны от того дерьма, в котором кувыркаются люди, их жизнь проста и незатейлива. Смотри, куда идешь, хорошенько нюхай воздух, покидая укрытие, пытайся кого-нибудь съесть, чтобы при этом не съели тебя. Если появляется хищник, тебе по крайней мере ясно, чего ему от тебя надо, и ты убегаешь, улетаешь или как там ты привык спасать свою жизнь. Если твоя сестра или твой дядюшка немного протормозят и станут звеном пищевой цепочки, это всего лишь слепой случай. Человеком быть гораздо труднее, потому что твои враги не носят рыжих хвостов или серых меховых шуб, по которым ты легко можешь определить, на какой они стороне. Ты должен сам обо всем догадаться, постоянно выясняя, кто есть кто, буквально все время. О, конечно, можно удалиться в горы, поселиться в пещере и кидаться камнями в каждого, кто подойдет ближе, чем на сто шагов, но в таком случае не с кем будет поговорить (а для грека это хуже смерти). Я не знаю, должен быть способ разрешить это противоречие, но провалиться мне на месте, если я его знаю.