Ступай с опаской, сказал я себе, ты идешь по навесному мосту над озером дымящегося говна.
— А как же Луций Домиций? С ним тоже все будет в порядке?
Он скорчила что-то вроде ослепительной улыбки.
— Нет, — сказала она. — Боюсь, он не входит в мое щедрое предложение. Оно касается только тебя и меня. Ну так что? Договорились?
Я чувствовал, что она волнуется; в нашем поединке это было мне на руку.
— Почему бы тебе не рассказать, что у тебя против Луция Домиция? — спросил я. — Сдается мне, он тебе совсем не нравится.
Она рассмеялась сухим острым смехом.
— Ты совершенно прав, — сказала она. — Он мне не нравится. Если бы не сокровища Дидоны, я бы много лет назад предала его смерти, так или иначе. Но я не хочу об этом говорить.
— Прости, — сказал я. — Но я хочу знать. Иначе как мне понять, где серьезные вещи, а где просто мусор?
— Очень хорошо, — сказала она так, будто горгона только что превратила ее сердце в камень. Она побелела, как статуя после многих лет под солнцем и дождем, вымывших из мрамора все оттенки. — Я скажу тебе, хотя мог бы и сам сделать выводы из того, что уже знаешь. Тебе известно, что я выросла в Золотом Доме, а мои родители были рабами.
Я кивнул.
— И это все? — спросил я. — Просто обида?
— Просто обида, — она вздохнула. — Ты клоун, Гален. Ты же жил в Золотом Доме, ты в принципе не мог не знать, что там творилось. Ты должен был знать, в какие игры Нерон Цезарь любил играть с маленькими девочками и маленькими мальчиками. Богом клянусь, — пронзительно вскрикнула она. — Мне было семь лет. У меня до сих пор кошмары. Мои родители знали и ничего не могли поделать, потому что были рабами, собственностью. О, мне повезло, я осталась жива. Полагаю, это можно назвать удачей, — добавила она. — Хотя иногда мне так не кажется. Почему ты так на меня смотришь? Ты серьезно будешь утверждать, что не знал?
— Да, — сказал я. — То есть, нет, я не знал, для меня это полная неожиданность. Но я-то был просто не пришей кобыле хвост, брат Каллиста, никто мне ничего не говорил.
— Серьезно? Значит, ты даже не представлял, с каким человеком ты бродяжничал в течение десяти лет? Ты на самом деле такой тупой?
Я пожал плечами.
— Я и не отрицал этого, — сказал я. — Я не знал, и верю тебе, потому что зачем тебе врать? Но до меня вроде как не доходит, не складывается. То есть я знаю, что у Луция Домиция есть недостатки, Бог свидетель. Но… ну…, — сказал я. — Я тебе верю. Наверное.
Он некоторое время меня рассматривала.
— Да кому какое дело, веришь ты мне или нет? — сказала она, холодная, как труп. — Я могла бы выдать тебя на смерть на том обеде, да только ты брат Каллиста. О, уж он-то бы тебе все объяснил. Потому-то я и любила Каллиста больше, чем кого угодно. Понимаешь, это он меня спас. Он меня оттуда вытащил, — внезапно она встала. — Мне надо идти, — сказала она. — Тебе лучше оставаться здесь. Если ты попытаешься бежать, тебя, наверное, не убьют, но руки-ноги переломают. На твоем месте я бы поразмыслила над тем, что я тебе только что сказала.
Да уж, подумал я. Это точно.
Двенадцать
Вы, может, помните мой рассказ о встрече с мудрейшим человеком на свете, великим Сенекой. Мы поболтали о стоической философии и всем таком прочем, а я посвятил его в некоторые тонкости моей профессии.