— Прекрасно. И у кого же ты планируешь украсть арфу?
Хороший вопрос. Не так много арф попадается бродяге на глаза в его повседневной жизни.
— Да, но мы же в Риме, — указал я. — Самом большом городе мира. Разумно предположить, что здесь больше арфистов на квадратный фут, чем где либо еще. Нам только надо найти, где зависают арфисты. Скорее всего, это рыночная площадь.
— Я не знаю, — он опять весь такой помрачнел. — Я думал, что самая суть этой идеи заключается в том, что мы больше не будем занимать ничем подобным.
— Самый последний раз, — сказал я.
— Нет.
— Прекрасно, — я пожал плечами. — Тогда, чтобы заработать на жизнь, тебе придется не играть на арфе, а петь. По мне так что в лоб, что по лбу.
В общем, мы пошли воровать арфу. Понятно, звучит так, как будто это такое простое дело, что требуется только решимость его совершить. В конце концов, стоит подумать о достижениях человечества за несколько сотен лет — о пирамидах, скажем, или об изготовлении стекла из песка — то кража арфы может показаться простейшей задачей для двух взрослых мужчин в погожий день. Ну, возможно, в Республике Платона и других подобных местах, где все устроено, как должно, и все служит на благо человека, дела именно так и обстоят. Что касается той задницы, в которой обретаются потомки Ромула, украсть арфу невероятно сложно. То есть, вы помните, наверное, старинные истории, в которых герой желает жениться на дочери злого царя, а злой царь дает ему три очевидно невыполнимых задания, с которыми тот справляется, даже не вспотев.
Это только показывает, насколько тупы были эти злые цари на самом деле. Вместо всей этой мороки с убийством драконов и доставкой трехногих псов из Нижнего Мира им всего-то и надо было приказать: иди и укради арфу — и самый везучий из героев имел бы небольшой шанс умереть от старости холостяком. Ну, мы в конце концов нашли несколько арфистов — обойдя сотню площадей, храмов и прочих мест, где собираются наемные работники в поисках работы — где-то с десяток, если быть точным, а также двадцать с лишним флейтисток, восемь или девять барабанщиков и двух киликийцев довольно опасного вида, которые умели создавать шум с помощью колокольцев. Предположительно, все они ждали нанимателя, хотя никакой спешки и не выказывали; не то что бедолаги на ярмарках наемных работников. Эти ярмарки во времена моего детства люди предпочитали обходить по дуге, чтобы избежать встречи с тридцатью или сорока печальными мужиками, которые всей толпой наваливались на всякого, кто казался способным доверить самому достойному рытье канав. Возможно, это чисто музыкантское, я не знаю; в общем, они валялись на мощеном дворе храма Юноны-на-Субуре, пуская по кругу кувшины с зуборастворителем и расчесывая друг другу волосы. Когда мы пересекли двор и уселись на ступенях храма, некоторые повернулись и улыбнулись нам, а остальные вообще проигнорировали наше появление.
Думаю, по нашему виду они смогли предположить, что мы не наниматели, и классифицировали нас как собратьев-песнопевцев или бездельников широкой квалификации.
Опознать арфистов было нетрудно, поскольку у них были арфы.
К несчастью, задача отделения арф от арфистов выглядела совершенно невозможной. Прежде всего, какими бы беззаботными и богемными они не выглядели, каждый из них держал свою прелесть поближе к телу — либо под мышкой, либо между коленями, не оставляя ни малейшего шанса просто прихватить ее на отрыв. Даже имей мы бронзовые яйца и решись на такое, мы убежали бы не более, чем на пару шагов, потому что музыканты кучковались так плотно, что и совершенно невинному человеку протолкаться сквозь них было непросто. Луций Домиций взглянул на меня и вздохнул, и мы как раз собирались удалиться, когда заметили игру в кости.
Ясное дело, мы были не в том положении, чтобы играть в азартные игры, поскольку не имели ни гроша, да и вообще ничего ценного, кроме разве что грязи и мух. С другой стороны, что они могли нам сделать, если бы мы проиграли и не расплатились? Ну, они могли разбить нам рожи, но опять-таки — что такое простая физическая боль в нашем положении?
Кроме того, во всем, что касалась катающихся кубиков, Луций Домиций не знал себе равных: он учился у самого великого игрока его эпохи — своего дяди, покойного Клавдия Цезаря. Единственным, что как-то примиряло их друг с другом, была игра, а старик Клавдий мог вытерпеть присутствие Луция Домиция только в одном случае — если они бросали кости. Несмотря на этот его чудесный талант, мы старались держаться подальше от азартных игр после ужасного опыта, полученного нами где-то через шесть месяцев после подвала Фаона; я не хочу вдаваться в подробности, но они включают в себя спорный выброс Венеры, двух очень крупных грузчиков-киприотов и выгребную яму. Мы вполне усвоили урок и взяли за обыкновение в самом начале игры удаляться поскорее и в любом доступном направлении. Но тут мы оказались в ситуации, когда терять нам было нечего, кроме наших зубов, а удачный бросок мог принести нам деньги, арфу — или даже и то, и другое. Я ткнул Луция Домиция в ребра, а он, для разнообразия, оказался со мной в одном настроении; он жестом велел мне оставаться на месте, а сам поднялся и подошел к игрокам.