Я был слишком занят, притворяясь маленькой мышкой, семенящий на своих крохотных лапках через двор, и достиг в этом больших успехов. Едва оказавшись в каретном сарае, я перестал семенить и пронесся через него как пьяный германец. Луций Домиций штопал рубашку.
— Поднимайся, — рявкнул я. — Они здесь.
Он посмотрел на меня.
— Кто — они?
— Аминта, — сказал я, и он выполнил прыжок из положения сидя, воткнул в себя иголку и не заметил этого. — По крайней мере эта его мерзкая сестренка здесь, треплется с Марком-конюхом.
— Ты уверен, что это она?
Я не стал утруждать себя ответом.
Луций Домиций встряхнулся с головы до него, как мокрый пес.
— Это нечестно, — сказал он. — Знаешь, что? Меня уже тошнит от этого. Куда ни глянь, какая-нибудь дрянь к нам ползет, а ведь мы на сей раз даже не сделали ничего плохого, ну разве что сперли арфу. Ладно, каков план?
— План? Да нет у меня никакого, блин, плана. Для разнообразия придумай ты что-нибудь.
— Ладно, — он встал и зачем-то оглянулся. — Лезем на чердак, спускаемся по подъемному крану в канаву на другой стороне, и через пастбище бежим на дорогу. Если не будем тупить, то через пару часов окажемся в Пренесте.
Звучало неплохо.
— Пошли, — сказал я.
— Минутку погоди, а? — он все еще искал что-то глазами. — Похоже было, что она знает, что мы здесь? Я имею в виду — расспрашивала она конюха о нас или что еще?
Я покачал головой.
— Она болтала о своей лошади, — сказал я.
Я видел, что он решил не заморачиваться такими вопросами; затем какая-то идея плюхнулась на поверхность его мозга, как птичье дерьмо в бочку с питьевой водой.
— Лошади, — сказал он.
— Что — лошади?
— Мы украдем их лошадей, — ответил он, натягивая рубашку через голову. Иголка с ниткой так и торчала из нее, но я не стал обращать его внимание на это. — Двух птичек одним камнем. Мы поедем, они пойдут. Держи, — он подхватил маленький самодельный вьюк, который сшил из обрывков мешковины. — Давай за мной.
Он не дал мне возможности высказаться по поводу его плана действий. Пока я лез за ним по лестнице на чердак, то успел рассмотреть все моменты, которые могли пойти не так, как будто я наблюдал за гладиаторами с верхних рядов в цирке: нас заметит, когда мы будем пересекать двор; пока мы взнуздываем лошадей, Аминта и его люди нас схватят; лошади вырвутся и ускачут, и мы окажемся заперты в конюшне, окруженной всеми местными слугами; у моей лошади отлетит подкова в двух милях от кабака, и я буду вести ее в поводу, когда Аминта и его головорезы настигнут нас на наемной повозке. Внутренним взором я видел все эти катастрофы разом. Я пытался предупредить себя, что это чистый идиотизм, но убежал уже слишком далеко, чтобы себя расслышать. Очень плохо.
Мы оказались в канаве, не переломав никаких важных костей, и рванули через двор, как зайцы через покос. Никого поблизости, и мы направились к конюшне. В денниках стояли пять лошадей; само собой, никаких намеков на то, какие из них принадлежали компании Аминты. Да, об этом мы не подумали.
— Твою мать, — сказал Луций Домиций. — Мы просто возьмем двух получше, а остальных выпустим.
Пытались когда-нибудь выпустить лошадей, если им того не хочется? Не могу их винить. Вероятно, у каждой из них позади был долгий путь по мощеной военной дороге; все, чего им хотелось — это стоять на месте и есть. Они были как старые домашние рабы, которые не хотят, чтобы их освобождали; к чему напрягаться?
Мы стали лупить их метлами, но только разозлили, так что они принялись лягать перегородки. Слишком много шума.
— Нахрен их, — сказал Луций Домиций. — Давай просто…
Дальше он не продвинулся — по-видимому, из-за того, что Аминта появился у него за спиной и приставил бритву к его горлу.
Четырнадцать
— Здорово, парни, — сказал Аминта. — Значит, живы?
Время делать ноги, подумал я, но не сделал. Отчасти потому, что не собирался бросать друга в смертельной опасности, отчасти потому, что какой-то козел тыкал меня ножом в спину. Не стоило хлопот поворачиваться и смотреть, кто бы это мог быть.
Видел одного козла — видел их всех.
— Как хорошо, что здесь нет моей сестры, — продолжал Аминта. — Это ее лошадь вы только что охаживали метлой. Если она чего и не выносит, так это жестокого обращения с животными.
Я вспомнил, как Сенека однажды сказал мне, что по словам Платона, человек — это двуногое нелетающее животное. Наверное, сейчас можно было указать на эту точку зрения, но я почему-то этого не сделал. Отвлекся, должно быть.