Поэтому да, я действительно хотел сказать Луцию Домицию правду, поскольку это было бы правильно, но для правды было слишком поздно: я опоздал на тридцать с лишним лет. Кроме того, если б я сообщил ему, что симулировал потерю памяти, чтобы подбить клинья к девушке, в то время как нас преследует маньяк, способный выследить человека в любой точке империи и вручить ему деньги, пока тот спит, он бы охренел. И был бы совершенно прав, ибо если бы все было наоборот и я обнаружил, что он мне врет, я бы ему все легкие столовой ложкой вычерпал.
Поэтому я применил свой особый бессмысленный взгляд.
— О чем ты, блин, говоришь? — сказал я.
— О боже, — он закатил глаза (то еще зрелище). — Ну ладно, — сказал он. — То, что я сейчас скажу, может показаться немного странным. Ты готов?
— Зависит от того, что ты сейчас скажешь, — сказал я.
— Прекрасно, — он набрал побольше воздуха. — В общем, так. Ты помнишь, я говорил, что тебя зовут Эвтидем, ты живешь в Коринфе и мы с тобой продаем сушеную рыбу.
Я кивнул.
— Верно, — сказал я. — На самом деле, мне кажется, что я и сам начинаю что-то припоминать.
— Сомневаюсь, — сказал он. — Потому что все это ложь. Ни капли правды в этом нет.
Я приподнял бровь.
— Серьезно?
— Серьезно. И меня зовут не Писистрат, я не двоюродный брат твоей жены.
Ну, никто мне этого и не говорил, так что ничего страшного.
— Так почему ты сказал мне, что…
— Я врал.
— Ох.
Я не хотел облегчать ему задачу. Не знаю почему, но я все еще трепетал после беседы с Мирриной, а он торчал тут с отчаянно серьезным выражением на лице. Нет мне прощения. Я вел себя как ублюдок. Наверное, это от незнания, кем был мой отец.
— Правда такова, — продолжал Луций Домиций, — мы с тобой пара воров на доверии. Мы обманываем людей и так зарабатываем на жизнь. Аминту с братом мы обмануть не пытаемся, впрочем, потому что они в самом деле спасли твою жизнь.
— Понятно, — сказал я. — Так почему мы им врем?
— А. Ну, это неприятный момент. На нас кто-то охотится.
— В смысле, разыскивает нас? Обманутые нами люди?
— Возможно, — сказал Луций Домиций. — Самое пугающее, что мы не знаем, кто это. Но они следуют за нами от самой Сицилии — последний пункт нашего маршрута — они отыскали нас здесь, и оставили нам немного денег, пока мы спали.
— Понятно, — сказал я. — Они дали нам денег, и при этом, говоришь ты, мы от них убегаем. Зачем?
Он скорчил рожу.
— Сложно объяснить, — сказал он. — Но давай проясним несколько моментов. Тебя зовут, — продолжал он, — Гален.
— Гален, хорошо.
— А меня зовут… ну, ты зовешь меня Луцием Домицием.
— Это настоящее твое имя?
— Ну, да, — сказал он. — Настоящее. По крайней мере, часть настоящего. Если полностью — Луций Домиций Агенобарб…
— Это же римское имя?
— Да. Я римлянин. Так вот я говорю, что мое настоящее имя Луций Домиций Агенобарб Нерон Клавдий Германик Цезарь Август.
Я хихикнул.
— Очень длинное имя, — сказал я.
— Не говори. Но смысл в том, что ты единственный человек в мире, который знает, кто я такой.
— А я знаю? Ладно, предполагаю, что знаю, раз ты так говоришь. Но только, понимаешь, не помню.
Он прикрыл глаза.
— Слушай, — сказал он. — Ты же помнишь про императора Нерона?
Я кивнул.
— Ублюдок, — сказал я.
— Именно. Ну так вот, он — это я. Я это он.
— Не городи чепухи, — сказал я. — Нерон мертв. И хрен с ним.
— Нет, он не мертв. В смысле, я не мертв. Я очень даже жив. Я имитировал свою смерть с помощью твоего брата, и с тех пор мы с тобой бродяжничаем. Десять лет.
— Зарабатывая на жизнь обманом?
— Да.
— И на самом деле ты переодетый римский император.
— Верно.
— Извини, — сказал я. — Не верю ни единому слову.
Сам себе сердце разбил, уверяю вас. Выражение лица у него стало такое, что и судебный пристав бы разревелся. Но на этой стадии было уже слишком, слишком поздно откатывать, так что я более или менее застрял, а играя свою роль, я должен был делать это убедительно. Это не просто — лгать человеку, которого ты знаешь десять лет (если это, конечно, не ваша жена).
— Мне жаль, — сказал он, — но я не могу это доказать. В смысле, я не могу представить тебе клятвенное свидетельство, заверенное претором или что-то в этом роде, — он мрачно рассмеялся. — Проклятье, я потратил столько усилий, чтобы не быть Нероном, что лишился, похоже, способности быть собой. Все что я могу сказать — если я не Нерон, то какого хрена мне им притворяться? Можешь придумать хотя бы одну достойную причину, по которой кто-то станет выдавать себя за самого ненавистного человека в истории?