— Ты прав, — он уселся на кровать. — Как насчет окна?
— Сделай милость, мы на десятом этаже.
— Ох. Крыша?
— В жопу крышу.
Он кивнул.
— Да, дурацкая идея. Мы можем переодеться прачками и таким образом пробраться мимо них.
Я вздохнул.
— Ради всего святого…
— Ладно, ладно, я осуществляю мозговой штурм. Нельзя что ли размышлять вслух?
— Продолжай, конечно.
— Что-то больше ничего не придумывается. Я знаю, — внезапно заявил он. — Надо устроить поджог, чтобы отвлечь внимание. Небольшой такой пожарчик, побольше дыма, но чтобы без…
— Нет, спасибо. Смерть в огне — ужасная смерть.
— Верно. Ну что ж, у меня блестящие идеи более-менее иссякли. А у тебя как дела?
Я вздохнул.
— То же самое. Думаю, придется просто подождать и посмотреть, что произойдет.
Жаль, что я это сказал. Я не религиозный человек, Бог ведает, но даже я знаю, что говорить такое — значит напрашиваться на неприятности. Все равно как подойти к самому здоровому, самому тупому типу в деревне, плюнуть ему в стакан и поставить пять драхм на то, что он не сломает тебе нос с одного удара.
В случае с богами, во всяком случае, тоже не приходится слишком долго ожидать пинка по яйцам. Я едва успел договорить эту совершенно идиотскую фразу, когда Луций Домиций поднял руку, призывая меня к молчанию, и принюхался.
У него было великолепный нос. Ну, в практическом смысле великолепный, не в смысле образец красоты. Он мог учуять смазку армейского образца на солдатских сандалиях за десять ударов сердца до того, как солдат выпрыгнет из темного уголка, вопя: эй, вы! (талант, который спас наши шкуры по крайней мере три раза за десять лет). Во всем, что касается прецизионного вынюхивания, я целиком полагаюсь на его суждения.
— Что? — спросил я.
— Что-то горит, — ответил он. — Здание в огне.
— Ты уверен?
Он посмотрел на меня.
— Ты думаешь, я не знаю, как пахнут горящие здания? Это я-то? Заткнись, я пытаюсь…
И тут в коридоре завопили:
— Пожар! Пожар!
Он кинул на меня мрачный взгляд, означающий «говорил я тебе», потом подпрыгнул и заорал:
— Проклятье, кабак горит!
Вот, таковы боги. Действительно извращенное чувство юмора, если хотите знать мое мнение, но не говорите им, что я это сказал.
— Бля, — сказал я. — И что нам теперь делать?
— Валить, — сказал Луций Домиций, бросился к двери и пинком отшвырнул остатки треножника.
И мы свалили.
Снаружи в коридоре стоял густой дым. Вцепляется вам прямо в кишки, этот дым. Внезапно вы лишаетесь способности дышать и все вокруг застывает, пока вы пытаетесь ухватить хоть глоток воздуха. Так и я — застыл, разевая рот, будто рыба на берегу, и какой-то псих врезался в меня и сшиб с ног, прямо на Луция Домиция. Он, естественно, свалился, а я приземлился на него. От удара дым вылетел из наших легких, а на полу оказалось посвежее, так что все повернулось не так плохо. Мы пополнили запасы, как говорят на флоте, и поползли на локтях и коленях в сторону лестницы. Двое мужиков пронеслись мимо нас, к счастью, не споткнувшись. Где-то внизу я слышал вроде бы голос Аминты, что-то выкрикивающий, но в тот момент это было последнее, что меня беспокоило. Больше всего меня тревожила мысль о Пожарной Команде. Знаменитое римское установление: едва начинаются пожар, немедленно отправляют этих придурков, вооруженных молотами и здоровенными крючьями на шестах, и те принимаются разносить горящее здание, чтобы огонь не распространился на соседние. Идея хорошая, но не для тех, кто находится внутри.
— Бога ради, — пробулькал Луций Домиций сзади, — не мог бы ты ползти побыстрее? Я не хочу, чтобы твоя вихляющаяся задница была последним, что я видел в жизни.
Я собирался ответить, поскольку ничем не спровоцировал это оскорбление, но тут какие-то типы подбежали к нам сзади, вздернули нас на ноги и погнали рысью по коридору. Я бы подыскал другой способ перемещения. Я лишился последнего чистого воздуха в легких, когда меня оторвали от пола и хватанул полную грудь дыма. Но в следующий момент нас проволокли по лестнице в зал (в котором все полыхало), а затем через дверь на свежий воздух. Это было прекрасно, и я как раз собирался повернуться и от всей души выразить свою благодарность, когда меня чем-то огрели по голове.
Ненавижу, когда меня вот так вот бьют по голове. Само по себе это не так плохо. Процесс занимает только долю секунды и вы засыпаете. Настоящая жопа начинается при пробуждении. По ощущениям это напоминает самое тяжелое похмелье, но только без предшествующего веселья и эпических воспоминаний. И я ни секунды не сомневаюсь, что Аминта не одобрил бы такое обращение, особенно когда я еще не оправился от предыдущего удара.