Я делал это, сказал Майкел сам себе, глядя в пламя. Я делал это.
И все это недостаточно. А все потому, что вчера вечером мальчишка стряхивал кровь со своих рук, глядя на трупы убитых им людей. Ведь я начал это для того, чтобы никакой мальчишка более не делал такого.
Майкел почувствовал внутри невыносимую боль. И тогда он сунул руку в огонь, держа ее до тех пор, пока боль тела не заставила отступить боль внутреннюю. Только после этого он смазал руку целебной мазью и забинтовал, дивясь про себя, почему внутренние раны нельзя лечить так же легко.
18
— Певчая Птица, — сказал Рикторс Ашен, — похоже, что кто-то научил тебя новым песням.
Анссет стоял, окруженный охранниками, не спускавшими с него своих лазеров. Самообладание позволяло ему не проявлять каких-либо эмоций, хотя, на самом деле, ему хотелось орать от гнездящейся внутри страшнейшей боли. Мои стены высоки, вот только смогут ли они сдержать все это? — размышлял он, и в то же самое время изнутри он слыхал поющий ему тихий голос. Это был голос Эссте, и она пела песню любви, и только он позволял мальчику, испытывая вину и страх, еще и Владеть Собой.
— Тебя, должно быть, выучил настоящий мастер, — сказал Рикторс.
— Я никогда не учился, — начал было Анссет, и тут понял, что не может одновременно говорить и удерживать самообладание.
— Не мучайте мальчика, Капитан, — отозвался сидящий в углу совещательной комнаты Майкел.
Тут же Управляющий выразил свое формальное свидетельство вины:
— Я должен был заметить изменения мышечной структуры у мальчика и догадаться, что у него появились новые умения. Еще раз я настаиваю на собственной отставке. Умоляю вас забрать мою жизнь.
Управляющий, должно быть, сильнее обычного беспокоился за свою жизнь. Анссет неожиданно увидал, как тот упал ниц перед императором.
— Заткнись и поднимись на ноги, — ответил Майкел.
Управляющий поднялся, лицо его сделалось серым от ужаса. Майкел не следовал ритуалу. Жизнь управляющего и впрямь висела на волоске.
— По-видимому, мы как-то пробились через барьеры, установленные в сознании моей Певчей Птицы, — сказал император. — Давайте поглядим, через сколь многие.
Рикторс взял лежащий на столе пакет, после чего стал показывать Анссету лежащие в нем фотографии. Мальчик глянул на первую и сразу же почувствовал себя плохо. Он не понимал, зачем его заставляют глядеть на все это, пока не увидал третий лист и, несмотря на все Самообладание, сглотнул слюну.
— Ты знаешь его? — спросил Рикторс.
Анссет тупо кивнул в ответ.
— Укажи на тех, кого ты знаешь.
И таким вот образом Анссет указал почти на половину изображений, а Рикторс сверился со списком, что был у него в руке, когда же мальчик закончил и отвернулся (медленно-медленно, потому что охранники с лазерами чувствовали себя не в своей тарелке), Рикторс мрачно усмехнулся Майкелу:
— Он указал на всех тех, что были похищены и убиты после того, как похитили его самого. Выходит, что между ними была какая-то связь.
— Я убил их, — произнес Анссет, и голос его дрожал от возбуждения. Никто еще во дворце не слыхал от него такой дрожи. Майкел глянул на мальчика, но не сказал ни слова, не проявил ни малейшего знака сочувствия. — Меня заставляли упражняться на них, — закончил Анссет.
— Кто заставлял тебя упражняться? — поинтересовался Рикторс.
— Они! Голоса — из коробки.
Анссет пытался вызвать в памяти образ того, что было укрыто от него ментальным блоком. Теперь он знал, почему блок был таким сильным — иначе он сам бы не вынес того, что хранилось в его сознании. Но теперь блок приоткрылся, и ему следовало вынести все бремя воспоминаний, хотя бы до того, чтобы рассказать о них. Он и сам хотел рассказать, хотя изо всех сил желал, чтобы блок закрылся навечно.
— Какой коробки? — Рикторс, казалось, вовсе не был удивлен.
— Коробка. Деревянная коробка. Может приемник, может в ней была какая-то запись. Я не знаю.
— Голос тебе известен?
— Голоса. Все время разные. Они менялись даже в одном-единственном предложении. Голоса менялись с каждым словом. Я никак не мог открыть в них какую-то песню.
Анссет видел перед глазами лица связанных людей, которых ему приказывали увечить, а потом убивать. Он помнил, что, хотя он криком исходил, чтобы не делать этого, сопротивляться ему не удавалось, он не мог остановить себя.