Исс незаметно взглянул на Ножа. Тот с ничего не выражающим лицом пробурчал:
— Я выжму из нее правду.
— Хорошо, пошли за ней.
Марафис вышел, а Исс опустил кочергу. Круглый зал, светлый и теплый, был увешан и застелен шелками. В тридцати четырех оловянных фонарях горел источающий сладкий аромат кашалотовый жир. Здесь Исс учил Асарию читать и писать. Как-то раз, когда ей было девять, у нее сильно замерзли ноги после прогулки во дворе, и он, разув ее перед огнем, грел ее бледные пальчики в своих руках.
— Девчонка скоро будет здесь. — Драпировки и оружие на стенах затряслись от шагов вернувшегося Ножа. — Гантон докладывает, что стража у Нищенских, Морозных и Злых ворот утроена. Восточные кварталы...
Исс жестом прервал его.
— У Тупиковых ворот тоже следует выставить стражу — утроенную.
— Тупиковые ворота никуда не ведут. Ни один человек в здравом уме не станет уходить из города через Смертельную гору. Я не хочу, чтобы мои люди попусту тратили время, охраняя тупик.
— Сделай мне одолжение — поставь там караул.
Марафис набычился и стиснул в кулаке фигурную пряжку у горла, отчего сделанный из мягкого свинцового сплава собачник стал похож скорее на собаку, чем на птицу.
— Слушаюсь, — вымолвил он наконец, и лишь тогда правитель объяснил:
— Ты знаешь историю Асарии не хуже меня, Нож. Ее оставили именно там, за Тупиковыми воротами. Теперь она впервые в жизни получила возможность идти куда пожелает. Разве тебе на ее месте не любопытно было бы взглянуть, где тебя нашли? Разве тебя не тянуло бы постоять на той стылой земле и подумать, отчего твоя мать бросила тебя на погибель? Асария очень чувствительна. Кое-что она скрывает даже от меня, но я знаю, как остро она переживает свое сиротство. Иногда она даже кричит во сне.
Марафис обдумал услышанное, опустив руки на пояс, где висел в ножнах его красный меч, и наконец сказал:
— Если вы так уверены, что она пойдет к Тупиковым воротам, то стражу там увеличивать не стоит. Эта девушка не дура — мы сами убедились в этом нынче ночью — и не сунется туда, если сочтет, что там опасно. Пусть она увидит около ворот только нищих, торговцев и прочее отребье. Тогда она ничего не заподозрит, а я уж сумею поймать ее, когда она туда явится.
— Ей не должны причинить никакого вреда, Нож.
— Она убила одного из моих людей.
Исс почувствовал гнев, но не подал виду и сказал все так же ровно:
— Ты ничего ей не сделаешь.
— Но...
— Довольно! — Исс смотрел в глаза Марафису, пока не проникся уверенностью, что Асарию вернут ему невредимой. Тогда он повернулся к Ножу спиной и стал смотреть на каменный барельеф над камином. Пронзенные кольями звери: двухголовые волки, козы с женскими головами и грудью, змеи с глазами, как у насекомых, — тоже смотрели на него. Исса пробрала дрожь. Асария! Глупая девчонка! С ней не случилось бы ничего страшного, если бы она осталась. Кайдис устроил бы ее со всяческими удобствами. Ее жизнь, можно сказать, совсем бы не изменилась.
В дверь тихо постучали.
— Девушка здесь, протектор.
Марафис открыл дверь, и гвардеец впихнул в комнату маленькую темноволосую горничную. Нож в тот же миг заломил ей руку за спину. Девушка вскрикнула, но имела благоразумие не сопротивляться ему.
— Оставь ее, — сказал Исс гвардейцу. Когда дверь за ним закрылась, он заговорил, укоризненно качая головой: — Ката, маленькая Ката. Я так доверял тебе, а ты меня подвела. Подумать только, в каком положении ты теперь оказалась.
У Каты дрожали губы. Она взглянула красивыми темными глазами на Ножа, но тот отвернулся.
Иссу стало жаль ее. Она так напугана, и ей уже крепко досталось этой ночью.
— Отпусти ее.
Нож повиновался, и девушка с тихим всхлипом качнулась вперед, не зная, как быть дальше. Она окинула взглядом зал и бросилась к ногам правителя.
— О, сжальтесь, ваша милость, умоляю. Я не знала, что у нее на уме, клянусь вам. Она ничего мне не говорила, ничего. Если б я знала, то пришла бы к вам... как всегда. И все бы вам рассказала, клянусь. — И она разрыдалась, разбрызгивая слезы, цепляясь маленькими руками за блеклый шелк мантии Исса.
Он потрепал ее блестящие кудряшки.
— Тише, дитя, успокойся. Я тебе верю. — Он подцепил ее за подбородок, заставив поднять лицо. — Ведь ты хорошая девочка, правда? — Ката кивнула с полными слез глазами. Из носа у нее текло. — Вот и хорошо. Утри глазки, вот так. Не надо плакать. Ни я, ни Нож никогда не делали тебе плохого, верно? Значит, и бояться тебе нечего. Нам нужно от тебя только одно: правда.
Ката затихла, хотя все еще дрожала.
— Ваша милость, я сказала вам все, что знаю. Аш — то есть госпожа Асария — ни разу не говорила мне, что хочет покинуть крепость. Она таилась от меня всю последнюю неделю — с того дня, когда каталась верхом во дворе, а потом застала у себя в комнате Кайдиса...
— Так она его застала?
— Да, ваша милость. Врасплох захватила. И пообещала, что не скажет вам об его оплошности, если он тоже будет молчать.
— Понятно. А тебе она что-нибудь сказала тогда? Говори правду, дитя.
— Ну... она вывернула мне руку и сказала, что сделает мне еще больнее, если я не скажу, о чем вы меня спрашиваете, когда вызываете к себе. — Ката комкала в руках шелк его одежды. — Я и сказала, что вы особенно хотите знать, когда у нее начнутся месячные... а больше ничего не говорила, клянусь. Она в тот день была какая-то странная, холодная и резкая. И сразу после этого услала меня прочь. Исс снова погладил ее по голове.
— Все хорошо, девочка, ты правильно поступила. А не заметила ли ты каких-нибудь признаков месячных именно на прошлой неделе? Подумай хорошенько.
— Нет, ваша милость. Все белье было чистое, точно вовсе не надеванное.
Легкий вздох сорвался с губ Исса.
— Ненадеванное, говоришь? — Он переглянулся с Ножом и мгновенно принял решение. — Еще одно, Ката, и я отпущу тебя. Хорошо ли ты пересмотрела все вещи в комнате Асарии? — Девушка кивнула. — Взяла она с собой что-нибудь, кроме булавки, которую мы нашли в снегу, и серебряной щетки, оказавшейся в ее плаще?
— Нет, ваша милость. Недостает только булавки и щетки.
Исс продолжал гладить ее по волосам.
— Значит, продать ей нечего, и она осталась без верхней одежды. Несладко же ей придется при первом выходе в город.
— Рано или поздно она скорее всего окажется в Нищенском Городе, — сказал Марафис, усаживаясь на один из хрупких, обитых атласом стульев у дери и нажимая на подлокотники так, словно хотел сломать их. — Я удвою стражу и там.
Исс кивнул, довольный, что может положиться на суждение Ножа, в котором еще не имел случая усомниться.
— Посмотри на меня, девочка, — сказал он Кате. Какое славное пухлое личико. Восхитительная смесь лукавой служанки и напуганного ребенка. Асария очень к ней привязалась.
— Ваша милость, вы ведь не отошлете меня обратно на кухню, правда? Пожалуйста. — Большие карие глаза смотрели с мольбой, и цепкие ручонки все так же держались за его полу.
Растроганный Исс провел рукой по ее горячей щечке.
— Нет. Ты не вернешься на кухню, даю тебе слово.
Лицо девушки выразило такой восторг и облегчение, что на нее стало приятно смотреть. Со слезами на глазах она целовала край его одежды, бормоча слова благодарности. Исс кивнул Ножу.
Ката в приступе облегчения не услышала, как тот подошел. Даже когда он стиснул руками ее голову, она приняла это за ласку и хотела коснуться его в ответ. Но когда давление стало сильнее, она поняла, что дело плохо, и взгляд, брошенный ею на Исса, пронзил его сердце.
Одного поворота хватило, чтобы сломать ей шею.
«Из-за этого будут умирать».
Огонь и лед жгли его плоть и его душу. Боль была плотна и многослойна, как камень, пролежавший миллионы лет на дне моря. Безымянный знал, что такое боль. Знал ее вес и ее меру, ее послевкусие и ее цену. Его суставы ныли, как это бывает в старости от известковых отложений, и он не мог найти облегчения, как ни расправлял их. Переломанные и плохо сросшиеся кости жгли тело, как раскаленные стержни, внутренние органы ссохлись, затвердели и понемногу переставали действовать. Он уже забыл, что значит распрямить спину или помочиться без боли. Забыл, когда в последний раз дышал в свое удовольствие или мог как следует разжевать кусок мяса.