«Уровень радиации?.. Допустимо низок. На обратном пути можно будет взять некоторые вещи для стойла», — отдаю приказ разведчику идти дальше и… замечаю появление неизвестного жёлтого маркёра на карте пип-бака…
***
— А эту песню я хочу посвятить тем из крылатых, кто вопреки всему остались под облаками и не предали нашу общую родину, — сквозь редкое потрескивание счётчика радиации, произнёс звонкий, наглый, полный энергии голос, тут же сменившийся звуками музыки, в которой смешались ударные, струнные, клавишные и даже духовые инструменты.
Луч солнца пробивает толщу тучь насквозь,
Враг снова повстречает мой оскал и злость.
Пусть даже я теперь один…
Среди пепла и руин…
Свет надежды под бронёй…
Ещё живой!
Крик боли превратится в наш бессмертный гимн,
Родиться, умереть, но снова быть живым!
Пусть жить осталось пять минут…
Смерть враги в огне найдут,
Свет надежды под бронёй…
Ещё живой!
Стук сердца снова входит в свой привычный ритм,
Нет смерти — чудеса надежда сотворит!
Пусть даже я лечу один,
Среди родины руин,
Свет надежды под бронёй…
Я всё ещё живой!..
— Тц… — досадливо скривившись, она перевернулась на бок и стукнула закованным в броню копытцем по переключателю. — Пропаганда для жеребят.
В полумраке чердачного помещения одного из пригородных домов Кантерлота наступила тишина, разгоняемая редкими потрескиваниями счётчика, встроенного в сине-бело-золотую броню офицера Анклава. Впрочем, все опознавательные знаки она давно сорвала или замазала, не желая иметь с этой расистской организацией дезертиров ничего общего. И крылья бы отрезала, если бы не была к ним столь сильно привязана.
В комнате было тепло, сухо, тихо и… пусто. Лишь матрас, притащенный в первые дни после того, как она решила тут обосноваться, профессиональная радиостанция, найденная в доме у соседей, ну и коробка с припасами долгого хранения, найденными во время редких вылазок — вот и всё, чем могло похвастать логово героини войны. Впрочем, если верить различным радиопередачам, которых стало как-то слишком уж много для конца света, то она ещё неплохо устроилась.
«Самой от себя противно», — скривившись, пегаска перекатилась на живот, поднялась на ноги и подошла к окну, откуда открывался великолепный вид на утопающий в медленно колышущемся розовом облаке Кантерлот (тот самый город-мечту, куда стремились попасть все от малых жеребят и до дряхлых стариков).
Иногда ей казалось, что сейчас поднимется ветер и прогонит это облако, а под ним окажутся целые и невредимые улочки, по которым гуляют жеребцы и кобылы в дорогих костюмах и красивых платьях. Яркие витрины, красочные рекламы, журчащие фонтаны и красивые цветы, заполняющие воздух дурманящими ароматами вновь будут радовать душу… а последние месяцы обратятся обрывками кошмара, который не устоит под напором принцессы Луны. Только вот кошмар и не думал прерываться, а пелена, стоило ей раствориться под каплями дождя, открывал взору вид на вплавленные в дорожное покрытие тела пони, некоторые из которых даже сейчас продолжали шевелиться, другие — застряли в проходах, а то и вовсе слились с кабинами машин, став их вечными пленниками…
Ночью было не лучше: она одна бродила по пустынным улицам, под открытым звёздным небом, на котором вместо луны сиял розовый глаз без зрачка, будто бы следящий за ней каждую секунду, где бы она не пыталась спрятаться. А в какой-то момент начинали появляться пони: изломанные, словно какие-то старые куклы, облезлые, иногда не имеющие некоторых конечностей, но неизменно взирающие своими розовыми глазами, в которых плещутся обида, немой укор и что-то ещё… Последнюю эмоцию никогда не удавалось разобрать.
А однажды ей приснилась принцесса Луна, сидевшая на троне во дворце и взирающая на свою подданную с молчаливым нетерпением. Аликорница ничего не говорила, но пегаска сразу поняла то, чего от неё ждут…
«Я их всех подвела», — зажмурившись, она почувствовала как горячие слёзы выступили в уголках глаз, но так и не скатились по впалым щекам.
Вероятно, плохой идеей было искать убежище именно здесь — на границе розового облака. Но когда по её следу летели ликвидаторы новоявленного Анклава, именно тут казалось наиболее безопасно: Кантерлот вызывал тоску и страх одним своим видом, за считанные часы вгоняя в уныние. Если бы у неё была более слабая воля, то…
«Не нужно об этом думать», — отвернувшись от окна, кобыла прошлась по чердаку, села рядом с радиостанцией, включила её и настроила на одну из волн.
Звонкий, жизнерадостный и такой… знакомый голос заставил резко втянуть воздух в грудь, чувствуя одновременно и тепло, и глухую боль. Впрочем, и первое, и второе ощущения разгоняли апатию, не давая утонуть в своих мыслях и окончательно пасть духом.
Пегаска понимала, что отсюда нужно уходить, ведь город, даже сейчас, каким-то образом продолжал на неё влиять, подталкивая к одному-единственному решению. Только вот… не могла. В первые дни, пока пряталась, это ещё не ощущалось, но сейчас на шее будто бы затянулся поводок, который не позволял уйти слишком далеко (в последний раз во время попытки улететь, крылатая кобыла сама не поняла как свернула обратно и почти влетела в клубящуюся пелену).
«Одна. Совсем одна».
«Одна. Всех подвела».
«Одна. Никому не нужна».
Обняв радиостанцию, будто бы это могло помочь, пони заплакала, чувствуя как гаснет огонёк в груди, сменяясь холодом и апатией. И что-то подсказывало ей, что на этот раз она уже не очнётся… по крайней мере — собой.
«Ты всегда можешь нас позвать, глупенькая».