Старые, разношенные кроссовки удобно сидели на ногах. Пора купить новые, стерлись сильно. Павла тяготила его неспособность найти радость в работе. Не всегда же так было? Возможно, но очень давно. Уже не помню. Самое тягостное то, что нельзя быть самим собой. Безнаказанно. И то, что приходится иметь дело с множеством людей. Озабоченных, напуганных, подневольных людей. Непривлекательные существа. Тоже не смеют быть самими собой. Достижения нашего времени? Когда-то был у тебя кусок земли, паши – и выживай. В пахари податься, что ли?
Хорошо в нашем парке. Павел пробежал уже больше, чем было полезно его нетренированному телу. Завтра об этом напомнят спина и ноги. Подталкивает помолодевший мозг, свежие мечты. Нужно спешить в пещеру, пока есть еще силы, пока она еще есть. Ничего лучше тебе не найти. Никакой другой свободы.
А это еще что такое? В таких симпатичных штанишках, такой симпатичный зад. Придется обогнать. Хорошо бежит, спортивная. Молодая, наверно. Зад хотя солидный. Обтянула как. Догоняю? Кажется, да. Придется сделать еще один круг. Древние инстинкты. Приятные. Было время. Жаль, что перестали быть полезными. Принятыми. Догнать и завалить. Что плохого? Пойдет потомство от умного, следящего за своим здоровьем мужчины. А не какого-нибудь ханурика. Если не смог догнать – тогда другое дело. Раскраснелась. Куда же ты так быстро бежишь? Спереди тоже ничего. Вот что завелось в нашем парке, а ты совсем разленился.
Завтра не встану. Он выбежал из парка и пересек свою улицу. За входной дверью вкусно пахло. Мария готовит завтрак.
– Как побегал? – донеслось из кухни.
– Очень хорошо. У меня есть время?
– Пять минут.
Павел заспешил к душу.
– Чего это ты вдруг стал бегать?
– А что, плохо?
– Хорошо. Выглядишь свежим.
Завтрак был приготовлен с особой заботой. Один из знаков того, что Мария праздновала наравне с ним. Павла удивило обилие знаков. Лестное обилие. Испугалась женщина. Он удивлялся тому, что его это удивляет. Мы связаны многими, многими нитями. Я знаю это, но почему не чувствую? Не чувствую так, как должен чувствовать. Не доверяю, не хочу доверять? Боюсь. Боязливое, не чувствующее себя никогда в безопасности существо. Глубокий страх. Преодолевается долгим приручением, год за годом. Лет через двадцать буду совсем ласковым. И моя ласточка тоже.
– Спасибо. Очень вкусно.
– На здоровье. Ты что будешь делать?
– Не знаю. Схожу к Диме. Не могу до него дозвониться. Потом буду читать.
В доме Дмитрия не поднимали трубку с четверга. Закончив завтрак, Павел позвонил еще раз. Где Дима, пацан? Телефон не работает? В полдень он отправился к нему.
Никто не отзывался на дверной звонок и стук. Постояв у двери, Павел раздумал идти к матери Дмитрия. Растревожу старушку. Вечером еще позвоню. Где-то должен быть телефон Андрея.
Вечером Дмитрий позвонил сам.
– Привет. Приходи завтра с самого утра.
– Что случилось?
– Приходи завтра с самого утра.
– Подожди. Я сейчас прид у.
– Нет, сегодня приходить не надо. Мы ложимся спать. Приходи с утра завтра.
Глухой, неузнаваемый голос. Павел не давал воли мыслям. Он был в слишком для этого хорошем настроении. Подождем до завтра, хуже новостей не будет. Он вернулся на кухню.
– Что случилось?
– Дима попросил зайти к нему завтра утром.
На лице жены озабоченность и подозрительность. Он размышлял о том, как убрать их оттуда. Нужно первым делом ее раздеть. Будет сопротивляться.
– У меня беда, – выражение растерянности не чувствовало себя свободно на лице Дмитрия. Еще более непривычным был лихорадочный блеск в его глазах.
– Что случилось?
Дмитрий собрался с духом:
– У Саши нашли опухоль в голове, – он произнес эти слова с видимым трудом и внимательно посмотрел на друга.
Павел молчал.
– Вчера вдруг позвонили из клиники, что его нужно срочно на рентген. Плохие анализы. Срочно, сегодня. Я его забрал из школы и повез. Сделали снимки и нашли большую опухоль. Все в шоке, говорят, что не знают, – Дмитрий перевел дух, – не знают, почему он еще живой.
– Тома знает?
– Нет, еще никто не знает.
После долгой паузы Павел осторожно спросил:
– Что ты задумал?