Несколько дней без связи. Дима сидел там три дня. Или четыре? Он будет сидеть по крайней мере столько же. Дольше, если нужно. Он будет думать о Саше, а не о ней. Три дня. Может случиться что угодно. С ними никогда ничего не случается. С ними Саша. А что, если пройдет три дня, четыре дня – и от них ничего нет?
Страх. Где он прятался раньше? С таким мне не справиться. Она услышала, как застучало громко ее сердце. Назад, назад, туда, где ты был до сих пор. Я должна верить. Для них, для себя.
Сколько времени прошло после звонка? Который час? Она не хотела смотреть на часы, зная, что рано, очень рано. Предстоит долгая ночь. Все, что нужно было сделать сегодня, сделано, все, что нужно было сказать, сказано. Ничего не исправить, ничему не помочь. Тамара встала с кресла и начала приготавливаться ко сну.
Теплая вода с тихим журчанием выходила тонкой струей из крана и исчезала в отверстии раковины. Тамара смотрела на себя в зеркало. Зачем ему все это, если есть горы? Когда возвращается, ему нужно все. Моя грудь, мои бедра. Сразу все. Не хочет лежать со мной рядом каждую ночь и гладить мою грудь. Зачем он забрал себе это? Как будто не мое.
Она наполнила ладонь своей грудью. Многие женщины отдали бы все за такую грудь. И мои бедра. Мои губы. Она почувствовала холодный воздух всем телом, но продолжала стоять не двигаясь. Надеть пижаму и пойти в спальню. Там долгая ночь. Тамара выключила воду и повернулась к одежде.
Она не любит читать в постели. Любимое занятие Димы. Она взглянула на часы – только половина десятого, осмотрела потолок и выключила ночную лампу. Все. Сегодня она не сможет ничего больше делать. Только лежать и пытаться уйти в мыслях в приятное время. Когда в мире не было ничего важнее ее. Ее легкого послушного тела, улыбки. Когда в мире не было ничего несправедливого, ничего страшного. Замечательный мир. Но нет, она боялась. Боялась, что он не вечный. Вокруг были примеры невечности. Не всех этот мир любил так, как ее.
Тамара засыпала. Ей снилась широкая улыбка, похожая на ухмылку. Слегка глуповатая и самодовольная. С черными усами. Предупреждающая и манящая улыбка. Обещающая. Она ей не верила. Она никому не верила.
Она никогда не раздевалась так перед мужчиной. Освободившись от всего, она почувствовала легкость и свободу. В просторной комнате с плотными безвкусными занавесками. Перед раскрытой постелью. Ни ее постелью, ни его. Постелью чужих людей, выбравших эти желтые занавески с драконами. Он быстро открыл дверь и впустил ее внутрь. Это была единственная поспешность, которую он себе позволил. Она улыбнулась про себя. В квартире не жили постоянно. Наверно, ее единственное предназначение – для таких встреч. Это объясняло занавески. Больше она ничего не запомнила в квартире. Ни ванну, в которой обмывалась несколько раз, ни кухню, кроме бутылки вина и чаши свежепомытых абрикосов и винограда на покрытом скатертью столе. Там же стояли в вазе ее цветы.
Цветы чрезвычайно удивили ее, она не ожидала их. Цветы? Она взяла в руки букет и приблизила его к носу. Запах сделки, взаимной выгоды. Не ищи в нем любви, не ищи в нем страсти. Он уже мужчина. Не букет юноши. Она пыталась вспомнить, дарил ли он ей цветы тогда. Конечно, дарил, но какие? Она не могла вспомнить. Ей стало легко. Никогда она не раздевалась так перед мужчиной.
Он знает, что хочет. Он хочет ее тела, все еще завернутого в его давние мечты. Он их не забыл. Ей это очень нравилось. Никогда она не раздевалась так перед мужчиной. Он уверен, что знает, что хочет она. Эта самонадеянность ей нравилась тоже. Он с ней просто мужчина. Все остальное он оставил в другой квартире. С ней он просто мужчина, желающий женщину. Научившийся желать женщину мужчина. В этом она не могла ему отказать. Ее тело осталось ему благодарным. Она прощала глупую самодовольную улыбку. Она ей нравилась, эта улыбка. Научившегося желать женщину мужчины.
На кухне было жарко. Она разрешила слегка раскрыть занавески. Она подложила небольшую подушку на клейкое сиденье стула. Одежда на кухне была совершенно неуместна. Вкус спелых абрикосов в полном согласии со вкусами перевалившего на вторую половину жаркого лета. Поры свободы и легкости, лености и желания. Она отказывалась от вина. Оставалось еще два абрикоса, но он поднял ее на плечо и понес к их кровати с двумя мокрыми пятнами на помятой простыне. Она ощутила одно из пятен спиной и раскинула в стороны свои руки и ноги.
Вечером дома она помыла арбуз и взяла в руки большой нож. Одна в пустом доме. Две половины разделились с многообещающим хрустом. Она отправляла в рот сладкий кусок за куском, радуясь своей свободе. Где-то есть ее счастье. Она только должна начать его искать.