…Какое-то движение за окном привлекло внимание Василида. Он вгляделся. В тени здания прохаживался Савелий. Не в качестве ли стража он здесь торчит? Следовало проверить. Василид открыл дверь и вышел на галерею.
— Ты чего там? — сразу же послышался оклик.
— Душно… Подышать хотел.
— Не велено, сиди в келье.
Василид вернулся в келью. Только этого не хватало!
Горная тишь опустилась на обитель. Черные кипарисы, точно монахи в рясах, караулили ее.
За окном вдруг послышался знакомый голос: к монаху-стражнику подсел брат Платон. Разговор их был слышен. Впрочем, приятель Василида говорил, пожалуй, нарочито громко.
— Ты чего тут засиделся? — спросил он.
— Сижу не по своей воле, — ответил Савелий.
— Послушание, что ли, какое выполняешь?
— Вроде того…
— Чудеса! — резюмировал брат Платон. — Только скучно, поди, так-то сидеть? Не спится что-то. Пойдем, в саду погуляем, споем тихонько.
«Не для меня ли старается? — подумал Василид. — Неспроста он здесь оказался». Припав к окну, скрытый от монахов листьями глицинии, мальчик обратился в слух.
Но ответ Савелия отнимал всякую надежду:
— Я отсюда ни ногой.
Брат Платон зевнул, после паузы сказал:
— Звали в карты играть, да я этого греховного дела не люблю.
В голосе Савелия появилась нервозность:
— Уж больно ты свят, как я погляжу… А во что собираются играть?
— В пульку… Говорят, четвертого не хватает.
Савелий поднялся со скамьи, потом снова сел.
— А у кого собрались?
— В келье Паисия… или у Севастьяна.
Савелий придвинулся к брату Платону и понизил голос:
— Слушай, а если я отлучусь? Будь другом, посиди за меня.
— А чего я тут не видел? — с неохотой отозвался брат Платон.
— Отрока Василида знаешь? Он здесь сейчас, — Савелий указал рукой на окно. — Отец Евлогий наказал, чтобы его из кельи ни под каким видом до утра не выпускать.
— С чего бы это?
— Не нашего ума дело. Ты Евлогия знаешь: если отрока не укараулю, казначей мне голову оторвет. Понял?
— Как не понять… Ладно, ступай. У меня не то что человек — мышь не прошмыгнет.
— Сначала проверю, как он там.
Василид быстро, не раздеваясь, юркнул под одеяло. Минуту спустя за дверью послышались шаги, и дверь открылась. На пороге стоял Савелий. Было темно, и лицо его только смутно белело в проеме.
— Отрок, ты спишь, али нет? — спросил он громко. Василид молчал; сердце колотилось так, что, казалось, кровать вздрагивает от этих ударов.
Несколько мгновений монах прислушивался, потом закрыл дверь. Под окном старец Платон уже затянул какой-то мотивчик.
Выждав с минуту, Василид поднялся и выглянул в окно. Фигура монаха удалялась и скоро растаяла в темноте двора.
— Боже, помоги! — вслух сказал Василид и вышел на галерею.
Брат Платон встал со скамейки и приблизился. Перегнувшись через перила, громким шепотом Василид произнес:
— Спасибо, брат Платон, век не забуду твоей доброты.
— Ладно, чего там… Только возвращайся поскорее, сынок, а то до каких пор я этому дурню Савелию буду голову морочить.
Под сводами галереи было темно, и Василид миновал ее без опасения быть увиденным. Но, спустившись с лестницы, он оказался в свете фонаря. По освещенному пространству нужно было пройти вдоль всего корпуса трапезной. У монастырских ворот маячила фигура вратаря, а на противоположной стороне площади, где помещались обительские службы, чудилось движение. Но там царила глубокая тень, и рассмотреть что-либо было невозможно: наверно, шли приготовления к походу.
Василид постоял несколько минут, выжидая. Вратарь скрылся, наконец, в сторожке. Василид собрался с духом и побежал. За углом он нырнул в темноту между зданиями, подбежал к стене, в один момент вскарабкался на нее и спрыгнул по другую сторону. То, что на руке сорван ноготь и расцарапаны колени, он почувствовал позднее. Теперь он изо всех сил бежал вдоль монастырской стены, пока не оказался на дороге.
На набережной попадались редкие прохожие, из духанов доносились голоса.
В окнах ревкома еще горел свет, и в какое-то мгновение Василид чуть было не свернул туда. Но уговор с Федей не выходил из головы, а часовой с винтовкой и вовсе отпугнул его.
В конце набережной Василид свернул в гору. В маленьких, тянущихся вверх улочках было темно, кругом ни души, только лай собак сопровождал его.
Лишь однажды издалека Федя показал ему свой дом, и было чудом, что сейчас в переплетении улиц Василид сумел отыскать его. Ориентиром служила семейка из трех молодых кипарисов.